Виссарион Григорьевич БЕЛИНСКИЙ

Александр Иванович ГЕРЦЕН

Михаил Васильевич БУТАШЕВИЧ-ПЕТРАШЕВСКИЙ и петрашевцы

Владимир Алексеевич МИЛЮТИН

Александр Владимирович ХАНЫКОВ

Дмитрий Дмитриевич АХШАРУМОВ

Михаил Александрович ФОНВИЗИН

Николай Платонович ОГАРЕВ

Николай Гаврилович ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

Николай Александрович ДОБРОЛЮБОВ

Михаил Ларионович (Илларионович) МИХАЙЛОВ

Николай Васильевич ШЕЛГУНОВ

Петр Григорьевич ЗАИЧНЕВСКИЙ

Дмитрий Иванович ПИСАРЕВ

Николай Васильевич СОКОЛОВ

Петр Никитич ТКАЧЕВ

Михаил Александрович БАКУНИН

Петр Лаврович ЛАВРОВ

Василий Васильевич (Вильгельм Вильгельмович) БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ

Николай Константинович МИХАЙЛОВСКИЙ

Петр Алексеевич КРОПОТКИН

Сергей Михайлович СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

Георгий Валентинович ПЛЕХАНОВ

Андрей Иванович ЖЕЛЯБОВ

Николай Иванович КИБАЛЬЧИЧ

 

 

Утопический социализм в РОССИИ

Хрестоматия

 

Москва

Издательство политической литературы 1985

 

66.02 У85

Составители: доктор философских наук, профессор А. И. ВОЛОДИН и кандидат философских наук Б. М. ШАХМАТОВ.

Вступительная статья к хрестоматии написана А. И. Володиным и Б. М. Шахматовым. Биографи­ческие справки (или вводные заметки), библиография, подбор текстов и примечания к разделам до «Н. А. Доб­ролюбов» включительно и к разделу «Д. И. Писарев» подготовлены А. И. Володиным, к остальным разделам — Б. М. Шахматовым. Им же подготовлены общая библио­графия, иллюстрации.

Общая  редакция  хрестоматии  А.  И.  ВОЛОДИНА.

У  0302010000—367   86-85 079(02)—85

© ПОЛИТИЗДАТ, 1985 г.

 

 

УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ В РОССИИ 1833—1883

(Краткий очерк)

Очень разные мыслители и публицисты 30—80-х годов прош­лого века представлены в этой книге. Разные по происхождению и социальной принадлежности. Разные по уровню культуры и обра­зованности, по глубине теоретического мышления и художественно­му таланту. По отношению к коренным мировоззренческим пробле­мам. По предлагаемым конкретным способам и средствам решения насущных вопросов социально-политического развития России... Но при всем их различии все они были демократами, выразителя­ми интересов и чаяний трудового народа, а в подавляющем боль­шинстве — и революционерами, противниками трусливого либе­рального соглашательства с власть и силу имущими, сторонниками наиболее радикальных методов в разрушении старых, изживших себя общественных порядков... Самое же главное, что объединяет этих мыслителей и публицистов, состоит в том, что все они были отечественными социалистами.

Это означает: каждый из них мыслил себе будущее человечества я своего народа как строй без эксплуатации и угнетения, как строй, который и по характеру отношений между людьми, и по экономи­ческому и духовному развитию представляет собой нечто качест­венно, принципиально отличное не только от полуазиатских россий­ских самодержавно-крепостнических порядков, но и от порядков самых передовых по тем временам западных капиталистических государств. Каждый из них не просто мечтал о таком будущем, не только стремился доказать его историческую неизбежность, но в меру сил и возможностей стремился к практическому его прибли­жению.

Официальное общество преследовало их, большинство современ­ников не понимало и не принимало их взглядов. На протяжении десятилетий социалистические идеи в России — расценивались ли они как занесенные чумным ветром с «гниющего» Запада или как плод фантазий и досужих вымыслов доморощенных ниспроверга­телей всего и вся — подвергались запрету со стороны правительст­ва, гонениям со стороны господствовавшей православной церкви, сокрушительной критике со стороны идеологов официальной на­родности; в идеях социализма усматривалось нечто несвойственное духу русского народа, отвергаемое самой сутью общественной и го-

5

 

сударственной жизни России... Были, разумеется, особенности, оттенки и нюансы в отвержении социализма правящими верхами и представителями дворянско-буржуазной интеллигенции. Но ос­новной смысл утверждений большинства противников социализма в России был, в сущности, одним и тем же: Россия и социализм — вещи, друг друга исключающие.

Однако, вопреки всему, в общественной мысли России прошло­го столетия на протяжении пяти десятилетий, с 1833 по 1883 г., когда на смену утопическому социализму пришел социализм науч­ный, пролетарский, марксистский, существовала и развивалась силь­ная социалистическая традиция, запечатленная во множестве лите­ратурных документов.

Так уж получилось, что хрестоматии по истории утопического социализма в России ни разу не издавались — ни в нашей стране, ни за рубежом. Советский читатель до сих пор не имел пособия, по которому он мог бы познакомиться с текстами произведений глав­ных представителей отечественного утопического социализма, имев­шего богатую и сложную историю развития — от первого своего выражения в творчестве А. И. Герцена и Н. П. Огарева до возникно­вения группы «Освобождение труда». Даже исследователь-спе­циалист, обращавшийся к этой тематике, вынужден был в большин­стве случаев выискивать необходимые тексты в разнообразных отдельных изданиях (некоторые из них являются библиографиче­ской редкостью) или в еще менее доступной периодике прошлого века.

Именно по той причине, что представляемая вниманию чита­телей книга является первым опытом издания такого рода, ее соста­вители сочли необходимым предпослать произведениям отечест­венных мыслителей-социалистов XIX в. общую характеристику самого этого явления — «утопический социализм в России», а также краткий очерк основных этапов его развития.

I

Как известно, под утопическим социализмом понимается со­вокупность тех учений, которые выразили (правда, в еще незрелой форме) идею о желательности и возможности установления такого общественного строя, где не будет эксплуатации человека челове­ком и иных форм социального неравенства и угнетения.

Будучи качественно особой ступенью в развитии социально-теоретической мысли, более высокой по сравнению и с предшество­вавшими ей многовековыми мечтаниями народных масс о порядках, основанных на «общности имуществ» и всеобщем труде, и с бур­жуазным Просвещением, домарксистский утопический социализм родился как идейное отражение противоречий возникавшей капи­талистической цивилизации. Объясняя причины его появления, В. И.

6

 

Ленин писал: «Когда было свергнуто крепостничество и на свет божий явилось «свободное» капиталистическое общество,— сразу обнаружилось, что эта свобода означает новую систему угне­тения и эксплуатации трудящихся.  Различные социалистические учения немедленно стали возникать,  как отражение этого гнета и протест против него» 1.

Какую бы из великих буржуазных революций Запада мы ни взяли, в каждой из них наряду с движением шедшей к политической власти революционной буржуазии обнаруживается движение таких   социальных   слоев   и   групп,   которые,   действуя   наиболее радикально в процессе самих этих революций, оказались неудовлетворенными их результатами. Стремясь углубить революцию, выйти за ее исторически обусловленные буржуазные рамки, они выразили в своих требованиях новый общественный идеал — представления об обществе подлинного, а не только формального, юридического равенства.

Первые проблески утопического социализма в Европе Ф. Энгельс отметил, анализируя представления о будущем, развитые вождем Крестьянской войны в Германии XVI в. Томасом Мюнцером. В более определенной форме идеи нового учения были высказаны идеологом плебейского крыла в английской революции XVII в.— Джерардом Уинстенли. И уже совершенно явственную форму представ­ления о необходимости нового, коммунистического строя, который сменит собой многовековое общество частной собственности и эксплуатации, получили в бабувизме — теории французского революционера конца XVIII в. Бабефа и его сторонников.

Как первые проявления идеологии, соответствующей в общем и целом устремлениям предпролетариата, того социального слоя, из которого впоследствии развился пролетариат, эти учения, подо6но иным социальным утопиям нового времени (Т. Мора, Т. Кампанеллы, Ж. Мелье, Г. Мабли, Морелли и др.), были весьма неразвитыми. Их отягощают черты грубой уравнительности, столь свойственной тем представлениям о равенстве, которые были характерны для мечтаний трудовых масс с тех пор, как возникли частная собственность, эксплуатация человека человеком и началась борьба

бедных против богатых, эксплуатируемых против эксплуататоров, угнетенных   против  угнетателей.   Наиболее   совершенную   форму, классическую разработку идеи утопического социализма получили в теориях трех великих мыслителей XIX в.— Сен-Симона, Фурье, Оуэна. Их последователи, менее глубокие в теоретическом отношении,   дали   детальную   разработку   многих   подробностей   нового учения.

Правда, даже и в своей наиболее развитой, классической форме западноевропейский утопический социализм — и в этом заключа­лось его коренное отличие от научного коммунизма Маркса — Энгельса — так и не смог обосновать закономерность движения общества к новому, подлинно справедливому строю. Он не увидел в пролетариате как классе той главной социальной силы, для которой

 

1Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 46.

7

 

уничтожение капиталистических порядков и установление новых отношений собственности и форм коллективистского общежития составляют прямую жизненную необходимость. Говоря словами В. И. Ленина, утопический социализм «не умел ни разъяснить сущность наемного рабства при капитализме, ни открыть законы его развития, ни найти ту общественную силу, которая способна стать творцом нового общества» 1.

При всем том громадной заслугой утопического социализма явилось выдвижение ряда идей, впервые привнесенных в социаль­ную науку, общественное сознание.

Отметим, прежде всего, идею об ограниченности политически-правового равенства, установление которого было результатом буржуазных революций. Выдвигая требование не формального толь­ко, а реального равенства — равенства социального, вплоть до ра­венства в отношении к собственности, утопический социализм со всей определенностью выявил ограниченность тех общественных преобразований, которые совершаются буржуазными революциями, осуществляемыми народом, но удовлетворяющими лишь классо­вые интересы буржуазии. Требование углубить политическую ре­волюцию, превратить ее в революцию «социальную» составляло важнейшую отличительную черту утопического социализма.

Утопический социализм отличался, далее, от всех прочих утопий тем, что в нем зародилась и получила разработку идея, отсутство­вавшая у прежних социальных мечтателей: общество подлинного равенства он предлагал строить на базе или, по крайней мере, с учетом достижений материальной и духовной культуры, которые несла с собой буржуазная цивилизация.

С этим была связана и родившаяся в ходе развития утопиче­ского социализма новая трактовка самого общественного идеала — представление о таком будущем строе, где потребности людей не ме­ханически уравниваются, не нивелируются, а получают полное раз­витие, где будет осуществлено совпадение, соединение, гармониза­ция личных и общественных интересов.

Правда, утопический социализм не решил поставленные им проблемы строго научным образом. Это выражалось, в частности, в том, что на деле он зачастую не мог последовательно отмеже­ваться от предшествовавших ему уравнительных антиэксплуата­торских учений, а также от развивавшихся одновременно и параллельно с ним течений грубого, примитивного коммунизма, существовавшего также в виде рудиментов и внутри самого уто­пического социализма.

Тем не менее критика буржуазной революции и строя капита­лизма с точки зрения более высокого социального идеала, усматри­вающего «золотой век» человечества не в его прошлом, а в будущем, венчающем весь пройденный человечеством путь развития, иначе говоря — позитивная антибуржуазность — вот что объединяет всех

 

1  Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 46.

8

утопических социалистов, к какому бы направлению или школе они ни принадлежали. Это и было самым главным, самым существен­ным в содержании той формы общественной теории, которую мы называем утопическим социализмом.

И когда мы говорим об утопическом социализме в России, то естественно предполагаем, что в своем основном содержании он должен был соответствовать и действительно соответствовал этим чертам утопического социализма вообще. Но...

Что сразу бросается в глаза уже при первом знакомстве с оте­чественными социалистами-утопистами? Тот очевидный факт, что исторически они выступили существенно позже западных социали­стов, учения которых явились идейным истоком социалистических теорий в России. Указывая на этот факт, многие буржуазные авторы писали (и сейчас еще пишут) о подражательном, неориги­нальном характере социализма в России; в этой его «подражатель­ности», «неоригинальности» («русский сенсимонизм» будто бы сме­нился «русским фурьеризмом», затем появился «русский прудо­низм» и т. д.) усматривается как раз его «своеобразие».

Подобное представление, связанное зачастую с откровенно предвзятыми, вненаучными соображениями, является неверным. При таком подходе даже не ставится действительно серьезная проб­лема, решением которой и определяются главные направления в обсуждении вопроса о действительном своеобразии, отличительных чертах утопического социализма в России.

Речь идет о том, что он возникает и развивается тогда, когда в России еще не было уничтожено крепостничество, не произошли радикальные экономические и политические преобразования бур­жуазного типа. Иначе говоря, он возникает в этой стране в ту исто­рическую эпоху, когда в экономическом и социальном отношении она была значительно более отсталой по сравнению с более высоко развитыми в этом отношении странами Западной Европы. Россия в то время еще не пережила буржуазной революции, здесь, в сущ­ности, только-только начинала развиваться противоположность между неимущими и молодой, но крайне трусливой буржуазией, а самыми насущными были вопросы, в принципе уже снятые к этому времени с повестки дня социально-политической жизни Англии и Франции,— о ликвидации крепостничества и об уничтожении крайне реакционной формы политической власти — деспотического само­державия. Этим в конечном счете и определялись основные осо­бенности социалистической мысли в России, предшествовавшей утверждению в освободительном движении подлинно научной идео­логии рабочего класса — марксизма.

В самом деле, что представляли собой эти полвека в истории России, когда в ней возник и развивался утопический социализм?

В отношении социально-экономическом это был период все более обострявшегося кризиса феодально-крепостнической системы и постепенного втягивания страны на рельсы буржуазного раз­вития. Однако в силу определенных исторических условий рос-

9

 


сийская буржуазия не обладала достаточными потенциями, чтобы возглавить процесс демократических преобразований в различных сферах жизни общества. Против переживших себя экономических и социальных порядков средневековья выступало угнетенное полу­патриархальное крестьянство. Но формы его борьбы не поднима­лись обычно выше уровня стихийных, разрозненных бунтов, пода­вить которые для военной машины самодержавного политического режима не представляло больших трудностей. Куда больше царские власти опасались того, как бы эти народные стихийные движения не соединились с организованными, сознательными выступлениями представителей так называемых образованных, просвещенных клас­сов — сначала выходцев из дворянства, помещичьей среды, затем — из нового, разночинского слоя.

«В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма, и это движение было представлено почти исключи­тельно дворянами» '. Тайные организации прогрессивно настроен­ных дворян, преимущественно офицеры, предприняли тогда попытку осуществить в стране военно-политический переворот. Однако они потерпели поражение, одной из главных причин которого была оторванность первых русских революционеров от народа2, их боязнь «новой пугачевщины», стихии массового крестьянского движения.

Разгром декабристов знаменовал собой начало длительного пе­риода реакции. «Тридцать лет тяготела над Россией правительст­венная система Николая «Незабвенного». Застой возведен был пря­мо в догмат. Все живые, все мыслящие, все протестующие элементы были либо уничтожены, либо вынуждены загримироваться до пол­ной неузнаваемости...» 3

После довольно продолжительного периода напряженной «внутренней работы», нравственно-идеологической подготовки со второй половины 50-х годов, как отражение растущего протеста крестьян против крепостного права, формируется значительно более широкий по социальному составу, общедемократический натиск на самодержавие; его основную силу составляли политиче­ские радикалы из среды разночинцев, так называемые «револю­ционеры 61 года», идейным вождем которых был Н. Г. Чернышев­ский. Но и этот натиск был отражен, революционная ситуация так и не переросла в революцию.

Произошло это главным образом вследствие того, что, умело лавируя между различными группировками, правительство Алек­сандра II смогло осуществить грабительскую по отношению к крестьянам, но буржуазную по существу социально-экономическую реформу,— крестьянскую реформу 1861 г.; за ней последовал еще ряд реформ 60—70-х годов — земская, судебная, военная... Отмена

 

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 30, с. 315.

2 См. там же, т. 21, с. 261.

3 Плеханов Г. В. Соч. М., 1925, т. 5, с. 1.

10

 

крепостного права и иные реформаторские акты открыли извест­ный простор для развития в России капиталистических форм производства, буржуазных отношений.

При осуществлении крестьянской реформы 1861 г. правительство находилось в большом страхе, опасаясь общественного «возмуще­ния». И не зря: социальный инстинкт не обманул правящие верхи. Куцая, убогая реформа вызвала резкий протест в народных низах: весной 1861 г. крестьянские выступления всколыхнули Россию. Крестьяне справедливо увидели в царской «милости» обман и новые цепи взамен прежних. Они ждали подлинной воли, настоящей сво­боды — а им объявили о ликвидации личной их зависимости от по­мещика, но вместе с тем и о новых формах подчинения тому же по­мещику. Крестьяне жаждали получить в собственность землю, ту, которую они издревле обрабатывали,— а получили они земли куда меньше и худшего качества, да и за эту землю они должны были еще долго-долго расплачиваться, притом платить за нее втридорога. «...Падение крепостного права встряхнуло весь народ, разбудило его от векового сна, научило его самого искать выхода, самого вести борьбу за полную свободу» 1.

Но до революции дело не дошло, выступления крестьян были жестоко подавлены царскими войсками; в широких массах народа отсутствовала организованность и политическая сознательность, в стране не сформировалась еще та политическая сила, которая могла бы повести народ на завоевание власти. «В России в 1861 году,— писал В. И. Ленин,— народ, сотни лет бывший в рабстве у помещи­ков, не в состоянии был подняться на широкую, открытую, созна­тельную борьбу за свободу» 2.

Не поднялся русский народ на такую борьбу и в следующие два десятилетия, несмотря на самоотверженные попытки революционе­ров-разночинцев пробудить его к активным выступлениям. Не пере­росла в революцию и вторая революционная ситуация, имевшая место на рубеже 70—80-х годов.

Иначе говоря, социалистам-утопистам России довелось жить и выступать со своими теоретическими разработками и программными предложениями в тот исторический период, когда все вопросы об­щественной жизни в стране сводились в конечном счете к борьбе с крепостным правом и его пережитками в социально-экономической сфере, к борьбе с царским самодержавием, обросшим мощным бю­рократическим аппаратом,— в области политической. И это состав­ляло отнюдь не исторический фон творчества российских социа­листов, а «контекст» всей их жизни и деятельности, пронизанной идеями освобождения крестьян, уничтожения политического на­силия.

Но вместе с тем эпоха деятельности отечественных социали­стов — это та эпоха, когда в странах Запада буржуазный строй уже


 


1Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 141.

2 Там же, с. 140.

11

 


вполне обнаружил, что правовое, юридическое равенство лишь при­крывает органические пороки нового строя: еще более изощренные формы эксплуатации трудящихся, пауперизацию масс населения, распространение морали чистогана и эгоизма...

Сравнительно слабое развитие капиталистических начал в рус­ской действительности рассматриваемого периода составляло объек­тивную основу для постановки проблемы «Россия и Запад» — проб­лемы, остро дискутируемой в особенности в 30—50-е годы, но вовсе не снятой с арены идейной борьбы и в последующие десятилетия. А нельзя ли России миновать насыщенный кровавыми столкнове­ниями путь развития, проделанный уже странами Западной Евро­пы, но тем не менее не приведший — что становилось все очевид­нее — к всеобщему благоденствию? Стоит ли повторить печальный опыт Запада? Нет ли иных, особых, соответствующих националь­ным традициям, внутренним условиям России путей к ее буду­щему?

Отечественные мыслители самых разных мировоззрений (мы оставляем здесь за скобками идеологов официальной народности), объединенные, однако, общим беспокойством о будущем страны, на­рода, государства, проявляют в это время предельную активность в поисках ответов на эти вопросы, в осмыслении проблемы соотно­шения путей Запада и России, их будущего. Амплитуда предла­гаемых ими решений — громадная. Сами решения подчас настоль­ко сложны, что выстроить их в один ряд — по политическому ли, философскому или какому-либо иному признаку — попросту невоз­можно. Вспомним хотя бы о том, что писали на эту тему Чаадаев... Гоголь... Киреевский... Достоевский... Салтыков-Щедрин... Тют­чев... Чернышевский... Чичерин... и т. д. и т. д. В этом практически необозримом ряду, одну «закраину» которого выражало космополи­тическое «западничество», а другую — националистическое «русо­фильство», мыслители, составлявшие когорту социалистов, зани­мали едва ли не центральное место.

Опыт буржуазной историографии истории общественной мысли убедительно свидетельствует о том, что с помощью таких понятий, как «западничество» или «славянофильство» («русофильство»), общую природу и характерные черты утопического социализма в России выяснить невозможно: если отбросить некоторые крайние случаи, предлагавшееся отечественными социалистами решение проблемы «Россия и Запад» оказывалось куда более сложным и куда более глубоким, нежели те, которые фиксировались этими слова­ми: «западничество», «славянофильство»... Суть дела состояла в том, что понятием, «интегрирующим», спаивающим воедино прошлое, настоящее и будущее России, с одной стороны, и итог развития, главное наследие западноевропейского мира, с другой, выступа­ло у отечественных социалистов само понятие социализма.

Можно сказать и по-другому: идею социалистического будущего человечества, которая была одним из наивысших достижений западноевропейской общественной мысли, идею, которая даже очень

12


многим представителям просвещенного Запада казалась предельно фантастической, химерической,— эту идею русские социалисты по­пытались приложить к порядкам отсталой, полуазиатской, патриар­хально-крестьянской России и, как в 40-е годы любил выражаться Герцен, «одействотворить» ее здесь.

Это была, конечно, утопия. Но это была такая утопия, которая явилась идеологическим выражением интересов многомиллионного угнетенного российского крестьянства, его жажды радикального аграрного переворота, его стремления к революционному сокру­шению помещичьего землевладения. Это была такая, по выраже­нию В. И. Ленина, форма «субъективного социализма», которая оказалась идейным знаменем наиболее революционного направле­ния освободительного, антифеодального движения. И именно социалистическая убежденность определяла особое место передо­вых мыслителей и политических деятелей России среди других со­циальных группировок и идейных течений рассматриваемого пе­риода.

Вместе с так называемыми западниками, т. е. сторонниками демократических преобразований в России по образцу западно­европейских, отечественные социалисты резко выступали в 40-х го­дах против реакционной официальной идеологии с ее культом самодержавия, православия и догматом о безусловной покорности народа политическим и духовным властям, а кроме того — против славянофилов, воззрения которых, независимо от их личных намерений, объективно смыкались с «идеологией официальной народ­ности»: «патриотическая» утопия славянофилов, идеализировавших порядки, которые существовали в России до Петра I, сильно отдава­ла национализмом, означала отрицание общих закономерностей в развитии человечества.

Вместе с тем уже первые отечественные социалисты выступи­ли принципиальными противниками тех «западников», которые без всякой критики воспринимали развивавшуюся на Западе буржуаз­ную действительность как наиболее соответствующую человече­ской природе, вольно или невольно занимались апологетикой капи­талистического образа жизни. Отсюда неизбежное и все более нараставшее размежевание социалистов с теми представителями отечественной интеллигенции, политическое лицо которых все четче определялось как буржуазный либерализм, предпочитающий ради­кальным преобразованиям, народной крестьянской революции сог­лашение с самодержавием.

При всем различии взглядов представленных в данной книге отечественных социалистов каждый из них мог сказать о себе сло­вами Герцена: «Господствующая ось, около которой шла наша жизнь,— это наше отношение к русскому народу, вера в него, любовь к нему... и желание деятельно участвовать в его судьбах» 1. Отмечая, что важнейшей чертой утопического социализма в России явля-

 

1Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т., М., 1959, т. 18, с. 276.

13

 


лось стремление связать вопрос о будущем социалистическом об­ществе с судьбами крестьянства, с ликвидацией крепостничества и самодержавия, В. И. Ленин писал, что вплоть до конца XIX в. де­мократизм и социализм в России «сливались в одно неразрывное, неразъединимое целое» 1.

Идею освобождения крестьянства, идею борьбы за свободу че­ловека, против сковывающих его социальных и духовных, религиозно-нравственных пут отечественные социалисты попытались соединить, слить воедино с антибуржуазным общественным идеа­лом, с идеалом общества, где будет уничтожена власть частной собственности и обеспечено не формальное только, а фактическое социальное равенство людей.

В процессе разработки теории будущего и путей к нему приме­нительно к особым условиям России отечественным социалистам не удалось преодолеть многих иллюзий и заблуждений, свойствен­ных, вообще говоря, как творцам социальных утопий, так и идеоло­гам крестьянской демократии. Однако это ни в коей мере не может умалить значения их напряженных и — подчеркнем это — плодотворных теоретических исканий, как и роли их пропагандистски-практической деятельности. В. И. Ленин писал в работе «Что де­лать?»: «...роль передового борца может выполнить только партия, руководимая передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда рево­люционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемирном значении, которое приобретает теперь русская литература...» 2

II

Настоящий сборник не является настолько полным, чтобы исчерпывающим образом представить утопически-социалистиче­скую мысль нашей страны, охарактеризовать все ее течения и от­тенки. Ограниченные определенным объемом издания, мы отобрали для этой книги образцы теоретического и публицистически-пропа­гандистского творчества лишь двадцати пяти представителей со­циалистической традиции общественной мысли в России. Если эпи­тета «наиболее выдающийся» заслуживают лишь некоторые из них, то творчество каждого является, во всяком случае, характерным для того или иного из этапов развития этой традиции.

Когда отобранные тексты были соединены вместе, разом воз­никло четкое ощущение глубокой справедливости и конкретно-точного смысла слов из работы В. И. Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»: «В течение около полувека, примерно с 40-х и до 90-х годов прошлого века, передовая мысль в России,

 

1Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 280.

 2 Там же, т. 6, с. 25.

14

 

под гнетом невиданно дикого и реакционного царизма, жадно искала правильной революционной теории, следя с удивительным усердием и тщательностью за всяким и каждым «последним словом» Европы и Америки в этой области. Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы» 1.

Прежде чем читатель начнет знакомиться с содержанием данной хрестоматии, необходимо предупредить его о тех ограничениях, на которые пошли составители при отборе текстов для .нее.

Первое из этих ограничений — хронологическое: в хрестоматию включены имена и тексты, не выходящие за рамки периода 1833— 1883 гг., хотя утопический социализм в России (в разных формах, но главным образом в виде так называемого неонародничества) продолжал существовать еще не одно десятилетие. Ряд его предста­вителей, даже из тех, которые включены в хрестоматию, такие, как Н. В. Шелгунов, П. Г. Заичневский, П. Л. Лавров, Н. К. Михайлов­ский, В. В. Берви-Флеровский, П. А. Кропоткин, и после 1883 г. про­должали достаточно активную — в разной, конечно, степени — деятельность, играли заметную роль в литературно-общественном движении как в самой России, так и за ее пределами.

Второе ограничение осуществлено уже внутри принятых хроно­логических рамок: в основной состав сборника включены только те произведения, которые в рассматриваемый период либо были опуб­ликованы, либо имели хождение среди современников в виде руко-писных копий, обсуждались в кружках и в революционной среде. Исключения сделаны для показаний М. В. Буташевича-Петрашевского на процессе петрашевцев (в частности, потому, что, согласно версии ряда исследователей, эти показания имели, в сущности, ха-рактер пропагандистского действия), а также для опубликованной -лишь в 1977 г. статьи М. А. Фонвизина «О коммунизме и социализме». Эта работа крайне интересна тем, что, незнакомый с соответствующими сочинениями Герцена бывший декабрист М. А. Фонвизин, находясь в  Сибири,  самостоятельно  сформулировал в  ней идеи «русского», общинного социализма. Стоит подчеркнуть, что эта ра-бота имела две редакции; один из списков первой редакции был отослан автором в Москву в конце 1849 г.; со статьей были знакомы другие декабристы,  находившиеся, подобно  М. А.  Фонвизину, в Сибири, а также некоторые литераторы в центре России. За преде-лами хрестоматии оказались многие интересные сочинения социали­стов, не ставшие, однако, в рассматриваемый период достоянием общественного, массового сознания,— письма, дневниковые записи, другие рукописные произведения 30—80-х годов: погребенные в ар­хивах, они были опубликованы лишь значительно позже, а некото-



1Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 7—8.

15

 


рые — только в советское, время   (как,  например, относящиеся к 70-м годам сочинения В. И. Танеева).

Наконец, о третьем ограничении, точнее, о принципе отбора ма­териалов. Характерной чертой утопически-социалистической мысли в России была ее тесная связь с практикой освободительного дви­жения; многие социалистические сочинения представляли собой — в той или иной форме — программы различных кружков и органи­заций. При отборе фигур и текстов для хрестоматии предпочтение отдавалось тем мыслителям, которые оказали наибольшее воздейст­вие на сознание современников, выступали идейными вождями раз­личных революционных организаций и групп, и тем произведениям, которые имели программный характер или в наиболее адекватной степени выражали настроения и практические устремления участ­ников того или иного течения освободительного движения. Вследст­вие этого в хрестоматию не попали некоторые заметные социали­стические публицисты, такие, как Г. Е. Благосветлов и В. А. Зайцев, писатели и поэты, чье творчество определенно носило социалисти­ческую окраску: А. И. Пальм, А. Н. Плещеев, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Некрасов, В. А. Слепцов, А. А. Шеллер-Михайлов и др., представители социалистической мысли некоторых народов, входивших в состав России.

Последние также выдвинули в 30—80-е годы прошлого века за­мечательную плеяду демократических деятелей, мыслителей, пи­сателей, однако собственно социалистическая традиция все же не получила в их идейном творчестве данного периода содержатель­ного развития 1.

В итоге сознательно осуществленных нами ограничений соста­ва книги история утопического социализма в России стала сравни­тельно легко обозримой, но это достигнуто лишь благодаря вы­нужденно жесткому отбору наиболее значительного, по нашему убеждению, материала из огромного многообразия различных проявлений социалистической мысли в нашей стране.

III

Вообще говоря, то идейное образование, которое называется «утопический социализм в России», было поразительно сложным как по своей сути, так и по проявлениям, отличалось крайней противоречивостью.

Эта противоречивость необходимо определялась уже тем, что социалистическая мысль, будучи даже еще и на донаучном, утопи­ческом ее уровне, интернациональной по существу, закономерно принимала здесь, в России, особые формы, развивалась именно российскими мыслителями, озабоченными, разумеется, в первую

 

1 Тем не менее о некоторых представителях ряда народов бывших окраин России, причастных к процессу распространения социалистических идей в стране и к социалистическому движению, мы скажем ниже.

16


очередь «приспособлением» общих принципов социализма к усло­виям своего отечества.

Противоречивость эта проявляется прежде всего в том, что основной формой утопического социализма в России закономерно оказался социализм крестьянский («русский», общинный, народ­нический), выступивший идеологическим оформлением и облаче­нием интересов пусть революционного и демократического, но все же буржуазного развития. В. И. Ленин неоднократно писал об этом. Вот одно из его высказываний: «Ирония истории состоит в том, что народничество во имя «борьбы с капитализмом» в земле­делии проводит такую аграрную программу, полное осуществление которой означало бы наиболее быстрое развитие капитализма в зем­леделии» 1. Поэтому часто, говоря о крестьянском социализме в России, В. И. Ленин брал слово «социализм» в кавычки, называл его фразой. Противоречивое единство теоретически-ошибочного (даже реакционно-утопического) и практически-прогрессивного, олицетворявшееся народническим социализмом, нашло одну из характеристик и в таких словах В. И. Ленина: «Созидательные планы народников — утопия. Но в их созидательных планах есть элемент разрушительный по отношению к средневековью. А этот элемент совсем не утопия. Это — самая живая реальность» 2.

Противоречивость социалистической мысли в России выража­ется и в том, что наряду с народничеством и в противовес ему (противовес этот был достаточно весомый, хотя и не «перетя­гивавший» основного, народнического начала) в этой мысли сущест­вовала также и не- и даже антинародническая тенденция, пред­ставленная, например, ярким и самобытным творчеством Д. И. Писа­рева. В работе «Аграрная программа русской социал-демократии» В. И. Ленин писал, что «весь старый русский социализм был, в последнем счете, «крестьянским» социализмом» 3. Это осторожно-точное «в последнем счете» мы и хотим здесь подчеркнуть.

В ходе формирования и развития утопический социализм в Рос­сии находился в постоянном соприкосновении и противостоянии с иными социальными утопиями, в том числе с патриархально-феодальными и катедер-социалистическими.

Утверждая это, мы имеем в виду, помимо всего прочего, то обстоятельство, что для обоснования своих собственных, отнюдь не социалистических концепций из социалистических учений Запада полной пригоршней черпали представители и некоторых иных направлений общественно-политической и социально-фило­софской мысли, вроде, например, славянофильства. Критика социа­листами Западной Европы пороков капиталистической цивилиза­ции истолковывалась ими как весомый аргумент в пользу тезиса об особом, самобытном пути России, а этот «особый путь» на

 

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 405.

2   Там же, с. 386.

3 Там же, т. 6, с. 305—306.

17

 


деле выступал как формула, прикрывающая консервативно-патри­архальные утопии в духе феодального социализма.

Вместе с тем, как и на Западе, идеи социализма в России пыта­лись уже в XIX в. использовать в своих целях — в превращенной и извращенной, конечно, форме — представители буржуазного реформаторства; и здесь, так же как, например, в Германии, возни­кает целое течение профессорского, кафедрального буржуазного социализма, представленное сначала такими деятелями, как И. К. Бабст, затем И. И. Иванюков и др. Этот «катедер-социализм» был попыткой выхолостить реальное содержание социализма, перехватить идейное знамя у революционеров, обескровив и умерт­вив сами принципы социализма.

В России, как и на Западе, утопический социализм нет-нет да и выступал у некоторых деятелей, считавших себя его привер­женцами, в огрубленной, примитивной его форме — как уравни­тельный коммунизм. Критика со стороны Герцена, Писарева и неко­торых других отечественных социалистов грубого, уравнительного коммунизма имела, помимо всего прочего, то немаловажное значе­ние, что противостояла намеренному или неумышленному отождест­влению социалистического идеала с представлениями о равенстве, свойственными теоретикам «казарменного коммунизма». Писал же, к примеру, славянофил И. С. Аксаков, что «равенство, о котором мечтают социалисты, есть что-то вроде казарменного равенства и того солдатского однообразия, за которым наблюдает начальство, а не живое, свободное равенство» 1.

Утопический социализм в России не есть нечто константное, неизменявшееся, стабильное: социалистические идеи находились здесь в процессе постоянного развития.

Основой этого развития было изменение социально-полити­ческой действительности — как в самой России, так и за рубежом. Не случайно именно основными вехами революционно-освобо­дительного движения в общем и целом определяются те границы, которые отделяют один период в истории социалистической мысли в России от другого. А если говорить о самом процессе ее зарожде­ния, то мы мало что поймем в нем, если не примем во внимание того воздействия, которое оказали на духовную жизнь российского общества восстание декабристов 1825 г. и наряду с ним (хотя исто­рически и после него) июльская революция 1830 г. во Франции. Мы не сможем вполне научно объяснить также и процесс смены уто­пического социализма в России научным, марксистским, если не примем во внимание события, характеризующие вторую револю­ционную ситуацию (1879—1881 гг.) и ее последствия.

Вехой, разделяющей историю отечественного утопического социализма на два крупных периода, явилась первая революци­онная ситуация (1859—1861 гг.). Осуществленная в 1861 г. кресть­янская реформа свидетельствовала, с одной стороны, о невозмож-

 

1 Аксаков И. С. Собр. соч. М., 1891, т. 2, с.88

18


ности развития страны на старых путях и постепенном переводе экономического и государственного механизма на буржуазные рельсы, а с другой — о слабости революционных сил, которые оказались неспособными сломать старую самодержавно-бюрократи­ческую машину и уничтожить крепостничество радикальными методами. Если период с 1833 г. по, условно говоря, 1860 г. характеризо­вался прежде всего движением преимущественно в сфере идей, попытками общетеоретического (и в целом достаточно абстрак­тного) обоснования грядущего социалистического преобразова­ния, то второй период — с 1861 по 1883 г.— отмечен разработкой утопического социализма в такой его форме, когда он вступает уже в непосредственный контакт с освободительным, революцион­ным и, уже, собственно социалистическим движением. Недаром у В. И. Ленина мы находим и специальное понятие для обозначе­ния этого периода, по крайней мере значительной его части,— действенное народничество 1.

Сравнивая эти два основных периода, мы не можем не указать на закономерность более органичной связи теории утопического социализма во втором из них с фактами и событиями именно российской жизни, хотя, разумеется, и здесь нельзя игнорировать воздействия таких международных факторов и событий, как, скажем, деятельность I Интернационала или опыт Парижской коммуны 1871 г.

В свою очередь, история социалистической мысли в России 30—50-х годов сравнительно больше зависит от воздействия зару­бежных факторов, имевших, однако, международный характер. Мы имеем в виду, во-первых, революцию во Франции 1830 г., в ходе и вскоре после которой утопический социализм впервые приковал к себе внимание широкой общественности во всей Европе, а буржуазный либерализм впервые достаточно отчетливо про­демонстрировал свою контрреволюционную природу. Во-вторых, мы имеем в виду события общеевропейской революции 1848— 1849 гг., поражение которой в самой сильной степени способство­вало оформлению уже родившихся, точнее, только что рождавших­ся разрозненных идей «русского», крестьянского социализма в более или менее цельную теорию и превращению ее в идейное знамя деятельности Герцена, Чернышевского, их сподвижников и сторон­ников.

В литературе, касающейся проблем развития домарксистского социализма в России, зафиксированы разные трактовки самой его сущности, характера, видов и разновидностей, социальных корней и идейных истоков (как внутренних, национальных, так и интернациональных). Существуют разные точки зрения на вопро­сы о времени возникновения и об этапах развития отечествен­ного утопического социализма, о его соотношении с социализмом Западной Европы, о его роли в освободительном движении и в об­щественной мысли, в литературе, философии и т. п.

 

1См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 304.

19

 


Не имея возможности освещать здесь историографию данной темы и отсылая читателей к помещенному в конце книги списку литературы, отметим, что и по сей день среди советских исследо­вателей не установилось единства мнений по целому ряду не только частных, но и общих проблем изучения утопического социа­лизма в России. Это обстоятельство не стоит, впрочем, расценивать как странное; оно естественно — и как показатель некоторого отставания в научной разработке данной отрасли исторического знания, и как свидетельство того, что только в форме дискуссий, столкновения мнений, творческого соревнования исследователей может осуществляться движение к истине, лишь бы руководящей нитью, компасом этого движения были методологические принципы марксизма-ленинизма.

Далее мы представляем вниманию читателей краткий очерк истории социалистических идей в России, акцент в котором сделан не столько на фактической стороне дела, сколько на прочерчивании некоторых общих линий и выявлении особенностей отдельных этапов данной истории.

IV

Во вводной заметке к подборке отрывков из произведений и пи­сем Герцена и Огарева 1833—1840 гг.— этот раздел является «Прологом» к данной хрестоматии — указаны главные основания того, почему именно этих двух мыслителей мы считаем основопо­ложниками, родоначальниками социалистической традиции в об­щественной мысли нашей страны.

Справедливости ради надо сказать о том, что существует и иной подход к данному вопросу: по мнению некоторых авторов, история утопического социализма должна связываться не столько с теорети­ческой деятельностью тех или иных личностей, сколько с духовным развитием самих народных масс; они считают, что в России «народ­ный утопический социализм» нашел свое яркое выражение задолго до 30-х годов XIX в. в документах крестьянских восстаний, а также в разного рода еретических и сектантских учениях, произведениях фольклора и т. д., поскольку уже там содержались идеи «общности имуществ» и свободного труда 1.

Нет сомнений, история народного сознания эпохи феодализма представляет собой благодарный предмет изучения 2. И все же социальные мечтания российских крестьян о равенстве и свободе не составляют социалистическую мысль в собственном смысле этого

 

1 См., напр.: Рындзюнский П. Г. Идейная сторона крестьянских движений 1770—1850-х годов и методы ее изучения.— Вопросы истории, 1983, № 5.

2 В исследовании народных утопий советские ученые достигли больших успехов. Укажем хотя бы на обстоятельный труд А. И. Клибанова «Народная социальная утопия в России. Период феодализма» (М., 1977). См. также: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVIIXIX вв. М., 1967; Коган Л. А. Идея равенства в русском народном свободомыслии второй половины XVIII — начала XIX века.— Философские науки, 1964, № 1, и др.

20


слова, точно так же как не являются социалистическими, скажем, наивные представления о равенстве, свойственные первым христиа­нам, или идеи справедливого общества, выдвигавшиеся таборитами и анабаптистами. Эти народные антиэксплуататорские мечтания, и в частности крестьянские социальные утопии в России, представ­ляют собой лишь одно из важнейших слагаемых предыстории социализма. Дело не только в их смутности и теоретической нераз­работанности, в их «религиозной оболочке», в сведении — по общему правилу — идеи равенства к коммунизму потребления. Содержавшиеся в этих утопиях представления о будущем были обращены, так сказать, назад, в прошлое, к строю патриархального, первобытнообщинного равенства. Эти учения не содержали, да и не могли содержать, необходимого отличительного признака социализ­ма, о котором мы говорили,— позитивной антибуржуазности.

Мечты о равенстве, запечатленные в народном, крестьянском духовном творчестве,— это своеобразный источник, точнее, воз­можный источник собственно социалистической мысли. Проблема состоит в том, когда и как он влияет на разработку социалисти­ческих теорий. Во всяком случае, в России вплоть до середины XIX в., когда некоторые из мыслителей-социалистов обратились к анализу движения и учений сектантов, этого не происходило.

Существовал и другой тип духовных образований, олицетво­рявших предысторию утопического социализма в России: те идеи, которые разрабатывались некоторыми выдающимися дворянскими мыслителями при осмыслении ими опыта и крайне противоречивых последствий революций XVIIXVIII вв. в Англии, Северной Аме­рике и Франции. Круг этих мыслителей был крайне узким.

В конце XVIII в. это прежде всего пионер русской революцион­ной мысли Александр Николаевич Радищев. В своих сочинениях он обратил внимание на антинародный характер социально-политических процессов, имевших место буквально на второй день после уничтожения деспотизма в Англии и во Франции. Духовная драма Радищева, особо остро выразившаяся в произведениях последних лет его трагически закончившейся жизни,— красноречивое обнару­жение тупиков буржуазной революционности в эпоху великих буржуазных революций 1.

Характерно, что вторая половина XVIII — начало XIX в.— время широкого распространения в России социально-утопи­ческих романов западноевропейских авторов, их переводов и пере­делок 2, а вместе с тем и возникновения доморощенных форм

 

1 См.: Плимак Е. Г. «Дорогу проложить, где не бывало следу...» (К 200-летию российской революционной традиции).— Вопросы философии, 1982, № 5.

2 Примечательный   факт:   в  мартовском   номере   «Московского   журнала»   за 1791 г. Н. М. Карамзин пишет, рецензируя русский перевод книги Т. Мора «Утопия»: «Сия книга содержит описание идеальной, или мысленной, республики, подобной
республике Платоновой; но только слог англичанина не есть слог греческого философа. Сверх того, многие идеи его одна другой противоречат и вообще никогда не могут быть произведены в действо» (Карамзин Н. М. Сочинения в 2-х т. Л., 1984, т. 2, с. 17). Подробнее об этом см.: Валлич Э. И. Н. М. Карамзин — первый русский рецензент «Утопии» Томаса Мора.— История социалистических учений. Вопросы историографии. Сб. статей. М., 1977; Валлич Э. И. К истории первого русского перевода «Утопии» Томаса Мора.— В кн.: Томас Мор. 1478—1978. Коммунистиче­ские идеалы и история культуры. М., 1981.

21

 


литературных утопий — как подражательных, так и оригинальных. Некоторые из них близки по духу так называемому феодальному социализму. Примером подобной утопии является «Путешествие в землю Офирскую» князя М. М. Щербатова 1.

Сочинения западных социалистов были известны некоторым деятелям первого в России политического движения — декабристам. Однако говорить о реальном воздействии этих сочинений на их социальное мышление вряд ли приходится: слишком значительна разница тех идеалов, которые выражались в утопическом социализ­ме, и тех, к осуществлению которых были устремлены декабристы. Пожалуй, только в строе размышлений П. И. Пестеля можно увидеть самостоятельное предощущение проблем, которые постави­ли и пытались решить западноевропейские социалисты начала XIX в.: усматривая в Великой французской революции громадный шаг человечества к свободе, Пестель вместе с тем прямо указывал на нарождение в послереволюционные времена новых групп эксплуа­таторов — «аристокрации богатств».

Как первые в России социалистические мыслители выступают только Герцен и Огарев периода начала 30-х гг. XIX в. Их горячо сочувственное, хотя и не лишенное критического начала, отношение к сенсимонизму и учению Ш. Фурье — лишь внешнее выражение явлений более глубокого порядка. Знакомству с этими учениями предшествовали собственные размышления Герцена и Огарева об ограниченном характере происшедших на Западе буржуазно-рево­люционных преобразований, обсуждение ими в письмах вопроса о том, что французская революция XVIII в. «ломала, и только», что она не привела к действительному равенству, что надо положить «новые основания» общественному порядку. Непосредственным стимулятором этих размышлений явилось подавление французской буржуазией революционных выступлений начала 30-х гг. (лионских ткачей, в частности), а дополнительным поводом, пробудившим живой интерес в кружке Герцена — Огарева к учению Сен-Симона, стал судебный процесс, учиненный в 1832 г. в Париже над участ­никами «секты Анфантена».

Социалистическая мысль в России возникает, таким образом, как своеобразное осознание кризиса буржуазно-демократической идеологии, обнаружение ее тупиков, указание на ее ограничен­ность, как результат идейного поиска иных путей, чем те, по которым пошел послереволюционный Запад, как антибуржуазная форма общественного сознания.

 

1 См.: Федосов И. А. Из истории русской общественной мысли XVIII века М. М. Щербатов. М., 1967.

22


Отражая общеевропейские проблемы социального развития, социалистическая мысль родилась в России как ответ на опреде­ленные запросы национального духовного развития; она выступила как форма преодоления той кризисной ситуации, которая сложилась в российском Просвещении в период после 14 декабря '.

Конкретнее первый, начальный этап в развитии социалисти­ческой мысли в России — примерно с 1832 по 1841 г.— можно определить как этап утробного 2 развития. Дать ему именно такое определение вынуждает ряд его отличительных особенностей. Укажем на наиболее характерные.

Хотя о социалистической литературе Запада в 30-е годы пишут и говорят весьма многие, а в журналах печатаются статьи, посвящен-

ные проблеме обнищания народных масс в Англии и Франции, ряды сторонников социализма в России крайне немногочисленны. Прежде всего, это Герцен и Огарев, отныне и навсегда включившие главные принципы  социализма  в  свое  мировоззрение.   Кроме  того, идеи социализма наложили определенный отпечаток на мировоззрение И. Сазонова — одного из участников кружка Герцена — Огарева, а   также   на   независимо  от   них  увлекшихся   социалистическими учениями  (впрочем, ненадолго)  В. П. Боткина 3, В. С. Печерина, П. А. Галицкого, А. В. Бердяева 4 и некоторых других. В той или ивой степени идеи социализма оказали воздействие также и на некоторых других русских мыслителей, во всяком случае отразив

 

1 Подробнее см.:  Володин А. И.  Начало социалистической мысли в  России. М.,  1966.

2 Мы пользуемся здесь этим термином в том значении, в котором его употреблял В. И. Ленин при анализе процесса становления марксизма в России (см.: Поли. собр.соч    г  6, с. 180).

3 Так, в статье «Русский в Париже (1835). Из путевых записок», напечатанной в журнале «Телескоп» в 1836 г.  (№  14), В. Боткин, характеризуя бурную жизнь «страстей и мыслей» во Франции, выражающую преимущественно ее характер, писал:

«Давно ли видели мы, как учение политической экономии преобразовалось в религию, изрекавшую обществу новые законы нравственности и гражданственности; давно ли видели, как сектаторы публично, с увлекательным энтузиазмом, проповедовали свое учение, безденежно раздавали свои книги и журналы и, теснимые правительством, избрали страну, которой не коснулась еще европейская цивилизация, правились сеять учение свое на девственной почве ее?» (Боткин В. П. Письма об испании. Л., 1976, с. 198). Боткин имел в виду сенсимонистов, община которых была осуждена в 1832 г., а вожди посажены в тюрьму. Выйдя из заключения, П. Анфантен  с группой соратников отправился в Египет для организации там социалистической общины; это мероприятие потерпело крах, и в 1837 г. Анфантен вернулся во Францию. Любопытно, как иллюстрация отношения правительства Николая I к сенсимонистам, что 2 мая 1834 г. российское министерство иностранных дел направило послу Поццоди Борго в Париж циркуляр, в котором говорилось: «Иностранцам Барро и Марешалю, принадлежащим к секте сенсимонистов и намеревающимся прибыть в Одессу, воспрещен по высочайшему повелению въезд в пределы России... Сие запрещение распространено и на другие лица, принадлежащие к означенной секте...» (Цит. по: Орлик О. В. Передовая Россия и революционная Франция (1-я половина XIX в.). 1973, с. 166).

4 О произведениях (они остались в рукописях) двух последних см.: Орлик О. В. Россия и французская революция 1830 года. М., 1968, с. 114—115.

23


 

ших их в своем творчестве  (В. П. Андросов 1, П. Я. Чаадаев2).

Утробный характер социалистической мысли в России этого времени всего нагляднее выражается в том, что в собственно лите­ратурном, научном, тем более в социально-политическом движении она себя почти не обнаруживает: идеи первых российских социа­листов, точнее, их представления о желаемом, идеальном обществе высказываются главным образом в переписке между ними, в не опубликованных тогда поэтических произведениях. В напечатанных же сочинениях они проступают предельно скупо и не очень явно. Иначе говоря, социализм в России 30-х годов — факт не столько общественного, национального, массового, сколько личностного, в лучшем случае — узкогруппового сознания.

О младенческом его характере говорит также и то, что при определенной развитости его критического начала позитив­ная, творческая, конструктивная его сторона практически не разви­та. Представления о желанном грядущем социальном устройстве весьма смутны и малоопределенны.

Более того, если они конкретизируются, то принимают очер­тания религиозного, христианского социализма, смыкаясь, с одной стороны, с идеями первоначального христианства (которое при этом идеализируется), а с другой — с учениями французских христианских социалистов, вроде Ф. Ламенне и П. Леру. Такой характер первоначального утопического социализма в России отчет­ливо виден и из писем Герцена периода тюрьмы и первой ссылки (1834—1839 гг.), и из его произведений «Лициний» и «Вильям Пен», и из стихотворений Огарева тех же лет.

В творчестве Герцена и Огарева это религиозное начало их социалистических воззрений впоследствии, уже в первой половине 40-х гг., было преодолено. Однако в истории социалистических идей в России мы еще не раз столкнемся с подобным сближением, переплетением и даже слиянием социалистических идей с религиоз­ными — и в статьях и письмах В. Г. Белинского, и в мировоззрении некоторых участников Кирилло-Мефодиевского общества (1846— 1847 гг.), и у ряда петрашевцев (отсюда внимание некоторых из них к «Словам верующего» Ламенне), и даже у революционных народников 70-х гг.

О Кирилло-Мефодиевском обществе необходимо сказать здесь еще несколько слов, хотя это и будет грубым нарушением хроно-

 

1 Современные исследователи отмечают, что воздействие идей сенсимонизма прослеживается в ряде произведений В. П. Андросова — «Статистической записке о Москве» (М., 1832), статье «О предметах и настоящем состоянии экономии поли­тической» («Телескоп», 1833, ч. XVI, с. 152—153), повести «Современная русская быль», напечатанной в «Телескопе» в 1834 г. См.: Идеи социализма в русской класси­ческой литературе. Л., 1969, с. 82—83.

2 Князь П. А. Вяземский считал (в начале 30-х годов), что Чаадаев «сенсимонствует» в Москве (Остафьевский архив. СПб., 1899, т. 3, с. 236; см. также: Вя­земский П. А. Поли. собр. соч. СПб., 1883, т. 8, с. 287—288). А сам Чаадаев писал так А. С. Пушкину: «Скоро придет человек, имеющий принести нам истину времени. Быть может, на первых порах это будет нечто подобное той политической религии, которую в настоящее время проповедует Сен-Симон в Париже» (Чаадаев П. Я. Сочинения и письма, т. 2, с. 179—180). Изданные в начале 30-х годов французскими сенсимонистами книги «Изложение учения Сен-Симона» и «Религия сенсимонизма» (один из выпусков), а также роман Ж. Лебассю «Сен-симонистка» находились в библиотеке А. С. Пушкина (см.: Гроссман Л. Пушкин и сен-симонизм.— Красная новь, 1936, № 6).

24


логии. Впрочем, нарушение это логически оправдано. Возникшее на Украине, это общество не было вполне оформленной организа­цией, его членов скрепляло не столько организационно-деятельное начало, сколько духовная общность, и вот в этой-то духовной их общности весьма существенную роль играли идеи не только патри­архального равенства 1, но и христианского социализма. Вот как один из членов общества — В. М. Белозерский — формулировал главную задачу ближайшего будущего: «...развив в своей жизни идеи общины христианской, привнести их в жизнь, потерявшей главнейшую общественную подставу — религию...» 2 Известный советский историк П. А. Зайончковский дал следующую характери­стику идеологии общества: «Идеи христианского демократизма, идеи равенства, основанные на евангельских положениях, занима­ют... большое место в идеологии кирилло-мефодиевцев, что говорит об определенном влиянии на них идей христианского социализма. Отдельные положения «Закона божия», «Записки» Белозерского имеют много общего с концепцией Ламенне, развиваемой им в своем памфлете «Слова верующего», вышедшем в Париже в 1834 г.» 3. Правда, добавляет исследователь, «идеи христианского социализма не занимают большого места в идеологии кирилло-мефодиевцев, но все же накладывают на нее известный отпечаток» 4.

Второй этап в развитии утопического социализма в России — это примерно 1841 — 1848 гг., от первых обнаружений сознательной пропаганды социалистических идей в русской журналистике до событий революции 1848—1849 гг. Под воздействием этой револю­ции, с одной стороны, происходит значительное разочарование в тех формах социалистического утопизма, которые имели место прежде, и формируется концепция так называемого «русского», крестьянского социализма — своеобразная разновидность мировой утопически-социалистической мысли, а с другой — в идеологической деятельности правящих кругов России начинает четко проводиться резкий антисоциалистический курс.

Внешне этот период характеризуется такими чертами, как: а) заметный рост интереса широкой общественности к идеям

 

1 Идеализация прошлого отличает один из главных документов Кирилло-Ме­фодиевского общества, носивший название «Закон

божий». В нем, в частности, го­ворится: «Племя Славянское еще до принятия веры Христовой не имело ни царей, ни господ, и все были равны, и не было идолов, поклонялись славяне одному Богу Вседержителю»   (цит.  по: Зайончковский П. А.  Кирилло-Мефодиевское общество (1846—1847). М., 1959, Приложение, с. 155).

2 Там же, с. 79.

3 См. там же, с. 80.

4 Там же, с. 90.

25

 


утопического социализма; б) значительное расширение круга приверженцев этого учения, среди которых лидирующее место — как социалистический публицист революционного направления — занимает В. Г. Белинский, ранее относившийся к различным формам утопического социализма либо скептически, либо просто враждебно; в) выход идей социализма на страницы отечественной журналисти­ки: примерно с 1841 —1842 гг. социалистическая пропаганда более или менее систематично ведется журналом «Отечественные запис­ки», затем — «Современником»; г) появление первого собственно социалистического «общества», точнее, нескольких кружков пет­рашевцев, процесс над ними, осуждение и наказание их именно за социалистические убеждения.

Что касается содержания, внутреннего развития социалисти­ческой мысли этого периода, то здесь следует указать прежде всего на нарастание критики в адрес западного социализма, негатив­ных его сторон, в частности теоретической необоснованности, оторванности от действительности, черт уравнительности.

Эта критика в значительной мере связана с основными направ­лениями в разработке социалистической теории отечественными мыслителями 40-х годов: во-первых, принципиальное преодоление религиозной формы социализма, во-вторых, выдвижение и попытка реализации идей о «союзе» социализма с немецкой философией (имелись в виду диалектика Гегеля и антропологизм Фейербаха), в-третьих, все большее настаивание на необходимости связи социа­лизма с экономическими науками, с самой действительностью.

В это же время ставится — только лишь ставится — проблема отношения социалистического идеала именно к русской действительности, намечаются подходы к мысли о возможной роли кресть­янской общины в грядущей судьбе России.

Раскроем эти тезисы несколько подробнее, проиллюстрируем их некоторыми фактами.

Нарастающий в 40-е гг. интерес отечественной интеллиген­ции к социалистической мысли в немалой степени связан с появ­лением на Западе и обсуждением в России новых изданий Фурье, сочинений В. Консидерана, Л. Блана, П. Прудона, П. Леру и др., ряда французских социалистических журналов, художественных произведений таких писателей, как Жорж Санд. Кроме того, привлекла к себе внимание книга немецкого историка Л. Штейна «Социализм и коммунизм современной Франции» (1842), где была сделана попытка «изложить связь социалистической литературы с действительным развитием французского общества» 1. Несмотря на свой критический по отношению к социалистам дух, эта книга давала довольно пространное представление об их учениях. А. И. Тургенев даже рекомендует ее читателям «Москвитянина», не отличавшегося никогда своими симпатиями к социализму 2.

 

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 496.

2 Об этом выступлении А. И. Тургенева, хорошо знакомого (и даже лично) со многими социалистами Запада, хотелось бы сказать несколько подробнее. В статье «Хроника русского в Париже» («Москвитянин», 1845, № 1—4), полемизируя с запис­кой некоего NN (скорее всего М. А. Бакунина), А. И. Тургенев ставит задачу проинформировать соотечественников о том, что «творят здесь (т. е. во Франции.— Ред.) так называемые социалисты и коммунисты и какое действие производят б разных слоях здешнего общества возбуждаемые ими силы или элементы»: «Дейст­вие сие выражается более в книгах и в журналах, кои сосредоточивают их отго­лоски, нежели в самом обществе: да и как в него проникнуть?» — такой вопрос ставит автор. Ответ А. И. Тургенева таков: «...вообще я весьма мало важности или су­щественного влияния на настоящее общество приписываю сим социальным или коммунистским проявлениям, не отказывая, впрочем, социализму в будущем влиянии на европейский общественный быт; но кто это угадать или хотя отчасти определить может? — Социализм будет изменять общества и изменяться сам, смотря не по состоянию тех сословий, из коих он возникать будет, а по государствам, в коих сии сословия находятся: иначе в Германии, иначе в Англии, иначе здесь. Меры или приемы (борьбы? — Ред.) правительств с проявлениями социализма тоже много могут изменить самые направления оного.— Но сии развития разных общественных элементов еще нам совершенно чужды! Мы должны обращать внимание сооте­чественников на такие события или явления в нравственном или в политическом мире, из коих могут и для нас возродиться польза или пагуба: остерегать от пред­стоящей опасности или советовать следовать данному примеру... Где у нас — почва для социализма? Из каких элементов составиться сим направлениям сил или болезней общественных?» (Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825— 1826 гг.). М.— Л., 1964, с. 244). А далее следует рекомендация книги Л. Штейна как лучшего пособия для ознакомления с социализмом и коммунизмом.

26


С достаточно обстоятельной информацией о западноевропей­ском социализме часто выступали в 40-х гг. на страницах «Оте­чественных записок» живший в то время в Париже П. В. Анненков , а кроме того, в меньшей мере К.-Р. Липперт, В. Боткин и др.

Некоторая парадоксальность ситуации состоит в том, что пропагандистами идей социализма в это время выступают — неза­висимо от их намерений — люди, сами социалистами не являющие­ся. Так, в приобщении многих петрашевцев к социализму большую роль сыграли лекции В. С. Порошина в Петербургском университе­те по политической экономии. Сам он был поборником частной собственности, полагающим, что «существующее теперь состоя­ние общества должно быть оставлено (т. е. сохранено.— Ред.), а только злоупотребления уничтожены», что социалистические и коммунистические «системы, придуманные различными преобра­зователями, не могут считаться удовлетворительными» 2, но его подробный и добросовестный рассказ об этих системах факти-

 

1 Кстати сказать, в течение трех лет, в 1831—1834 гг., в Париже жил молодой украинский помещик Савич, слушавший лекции в College de France и сильно увлекшийся социализмом, главным образом фурьеризмом. Позже он стал одним из членов Кирилло-Мефодиевского общества, где слыл наиболее начитанным в социалисти­ческой литературе человеком. Н. И. Костомаров на следствии так сказал о Савиче: «Он был помешан на французском коммунизме и считал возможным, что общество человеческое дойдет до того, что все будет общим, даже жены...» Проект, написан­ный Савичем, под названием «Освобождение женщин» определенно свидетельствует о влиянии на него учения III- Фурье   (см.: Зайончковский П. А. Кирилло-Мефодиевское общество (1846—1847), с. 98. См. также: Зилъберфарб И. И. Социальная философия Шарля Фурье и ее место в истории социалистической мысли первой половины XIX века. М., 1964, с. 340).

2 Цит. по:  Семевский В. И.  М.  В.  Буташевич-Петрашевский  и  петрашевцы. Под ред. В. Водовозова. М., 1922, ч. I, с. 37.

27

 

чески был формой их распространения, популяризации. Комиссия князя А. Голицына, на которую было возложено рассмотрение рукописей, отобранных при обыске у петрашевцев, нашла, что содержание двух тетрадей записей лекций Порошина (они были найдены у одного из петращевцев) доказывает «вредное направле­ние, даваемое учащимся, чрез занятия ума и воображения их подробным философским разбором теорий о социализме и комму­низме и притом не в духе благонамеренном, соответствующем монархическим правилам, которые должны руководить русское юношество на пути будущей их жизни, но в выражениях соблаз­нительных, часто выставляя благодетельную цель систем, влекущих к ниспровержению всякого законного порядка» 1               .

Интерес к социализму и в эти годы, как и ранее, проявляется в изучении и обсуждении в узком кругу европейской социалистической литературы; о социалистической мысли России этого этапа ее развития мы во многом судим по переписке и дневникам русских мыслителей (важнейшими источниками для ее изучения являются письма Белинского 1841 —1847 гг., дневник Герцена 1842—1845гг.).

Вместе с тем социалистические устремления начинают все больше находить публичное, печатное литературное выражение: в философских и публицистических статьях Герцена, в литера­турной критике Белинского, в «Карманном словаре иностранных слов», изданном петрашевцами, в повестях молодого М. Е. Салты­кова-Щедрина и во многих других произведениях. Иначе говоря, русская социалистическая литература уже существует в 40-х гг. как факт национальной идейной жизни.

И у наиболее чутких охранителей существующего режима этот факт начинает вызывать серьезное беспокойство. 1 октября 1844 г. в дневнике цензора А. В. Никитенко появляется запись о том, что министр народного просвещения С. С. Уваров «ужасно вооружен против «Отечественных записок», говорит, что у них дурное направ­ление — социализм, коммунизм и т. д.» 2. В секретной докладной записке «Социалисм, коммунисм и пантеисм в России в последнее время», направленной весною 1846 г. в III отделение — главный центр политического сыска России того времени, Ф. Булгарин пишет: социализм и коммунизм — это «два вида одной и той же идеи, породившей якобинизм, санкюлотизм, карбонаризм и все вообще секты и общества, стремившиеся и стремящиеся к ниспро­вержению монархии и всякого гражданского порядка». Вместе с фи­лософией безверия, т. е. атеизмом, и пантеизмом они «вперяют» в головы людей «идеи равенства между людьми, натурального права на общее владение землею и уничтожения всех различий между людьми и всякого частного имущества». Одно из проявлений этих зловредных идей в русской литературе Булгарин усматривает в романе Герцена «Кто виноват?», где «дворяне изображены подле-

 

1 Цит.  по:  Семевский  В. И.  М.  В.  Буташевич-Петрашевский и петрашевцы. Под. ред. В. Водовозова, ч. I, с. 37.

2Никитенко А. В. Дневник. В трех томах. М., 1955, т. 1, с. 284.

28


цами и скотами, а учитель, сын лекаря, и прижитая дочь с крепост­ной девкой — образцы добродетели» 1.

Причем вот что показательно: если в 30-е гг. социалистическое настроение первых адептов нового учения находило выражение прежде всего в романтических формах (стихотворения Огарева, драмы Герцена, аллегорическая поэма В. С. Печерина «Торжество смерти»), то в 40-е годы воздействие социалистической мысли на отечественную литературу сказалось прежде всего в ориентировании ее на проблему «социальности». Идея «социальности» становится руководящей для так называемой натуральной школы, представляв­шей течение литературно-художественного реализма. В работе «О развитии революционных идей в России», отмечая, что «после 1830 года, с появлением сен-симонизма, социализм произвел (в России.— Ред.) большое впечатление», Герцен утверждал: «Мало-помалу литературные произведения проникались социа­листическими тенденциями и одушевлением. Романы и рассказы, даже писания славянофилов, протестовали против современного общества с точки зрения не только политической. Достаточно упомянуть роман Достоевского «Бедные люди» 2.

Как неоспоримый факт существует в 40-е гг. и первое в России социалистическое  «общество» — кружки,  группирующиеся  вокруг М,   В.   Буташевича-Петрашевского  и   некоторых  других   близких к нему по социалистическому образу мыслей лиц. Это общество имело ни подпольного, ни строго организованного характера, Внутри   его   царило   разногласие   по   многим   мировоззренческим вопросам. Тут были и безусловные приверженцы фурьеризма и его критики (вроде Н. Спешнева). Тут были и сторонники исключительно мирной пропагандистской деятельности и люди, склонявшиеся к революционному авантюризму, наряду с теми, кто, как сам Петрашевский, пытался ставить проблему насущных потребностей страны на  реальную почву 3. Тут были атеисты,  были и  скептики,  были и глубоко верующие. Отсюда — дискуссии и острые споры, столкновения внутри общества, на собраниях кружков. Тем не менее всех, сущности,  объединяла  именно  приверженность  к  социализму. Недаром В. И. Ленин исчислял историю отечественной социалисти­ческой интеллигенции именно с деятельности петрашевцев 4.

Стоит в этой связи обратить внимание на богатейшую библиоте-

 

1 Цит. по: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг., с изд. СПб., 1909, с. 300—301, 305.

2 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 7, с. 252.

3 См.: Плимак Е. Г. Революционный процесс и революционное сознание. М., 1983, 56—59.

4 См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 7, с. 438. Отметим внимание петрашевцев деятельности Кирилло-Мефодиевского общества, судьбе Т. Г. Шевченко (см.: Дело петрашевцев. М.— Л., 1937, т. 1, с. 161 —162, 309—312). Из .новейшей литературы социализме петрашевцев см.: Егоров Б. Ф. Возникновение социалистической мысли России.— В кн.: Первые русские социалисты. Воспоминания участников кружков петрашевцев в Петербурге. Л., 1984.

29

 

ку социально-философской литературы, созданную совместными усилиями петрашевцев. Своеобразным приступом к практическому делу, переходом к прямой социалистической пропаганде был выпуск ими «Карманного словаря иностранных слов», о котором крупный царский чиновник И. П. Липранди писал, что тот, кто его создавал, «имел дерзость напечатать между бесчисленным множеством наполненных ядом социализма, коммунизма и прочих современных безумств... небывалые в русском языке строки...» 1.

Мы уже сказали, что круг российских социалистов становится в 40-е годы более широким (к ним следует причислить и М. А. Бакунина, действовавшего, правда, на Западе). Возникают уже и отно­шения определенной преемственности: так, петрашевец А. В. Ханыков в ноябре 1848 г. начинает «толковать» Чернышевскому учение Фурье2   Впрочем, еще раньше, в сентябре, будущий идей­ный вождь революционных демократов 60-х годов записывает в дневнике: «Мне кажется, что я стал по убеждениям в конечной цели человечества решительным партизаном социалистов и ком­мунистов...» 3

Конечно, степень социалистичности общественной мысли России этого времени вряд ли стоит преувеличивать: последо­вательных, убежденных социалистов в России 40-х годов еще мало. От них необходимо отличать довольно значительный слой тех мыслителей, которые, симпатизируя идеям социализма и испы­тывая на себе их воздействие (В. Н. Майков, например), социалиста­ми все же не становились.

Что касается подавляющего большинства просвещенного и даже оппозиционно настроенного российского общества, то оно в целом учений социализма не принимает, считая их в принципе несосто­ятельными. Так, один из славянофилов, А. С. Хомяков, сам выдви­гавший своеобразную социальную утопию, правда, ретроградного характера, писал: «...все социалистическое и коммунистическое движение с его гордым притязанием на логическую последова­тельность есть не что иное, как жалкая попытка слабых умов, же­лающих найти разумные формы для бессмысленного содержания» 4. Многие, правда, признают социализм естественным порождением западных порядков, но применимость его к России — именно поэтому — ни в какой мере не допускают. Как однажды выразился один из интереснейших русских мыслителей XIX в., В. Ф. Одоев­ский (сам испытавший некоторое воздействие фурьеризма), такие слова, как «коммунизм» или «сенсимонизм», не имеют в России никакого смысла — по той же самой причине, «почему самум и сирокко — слова, невозможные в Сибири, а пурга — слово, невоз­можное в Аравии или Италии» 5.

 

1   Русская старина, 1872, № 7, с. 82.

2  См.: Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1939, т. 1, с. 178.

3  Там же, с. 122.

4 Хомяков А. С. Мнение русских об иностранцах.— Поли. собр. соч. М., 1900, т. 1, с. 48.

5 Цит. по: Сакулин П. Русская литература и социализм, ч. I. Ранний русский социализм. М., 1922, с. 442.

30

 

Тем не менее сама проблема социализма становится предметом весьма активного обсуждения в отечественной журналистике: в учениях социализма (и в сочинениях таких авторов, как Э. Сю) усмат­ривается подтверждение порочности того пути, по которому идет Запад, что волей-неволей способствовало поискам иных путей. Социалистическая критика западноевропейских буржуазных поряд­ков оказывалась созвучной развивающемуся в России националь­ному самосознанию...

Однако вот что заслуживает особого внимания: наиболее зна­чительные социалистические мыслители России этого времени — Герцен, Огарев, Белинский, Петрашевский, Милютин — ни одно из западноевропейских социалистических учений не принимают без критики. Среди отмечаемых ими недостатков, даже «нелепостей» этих учений особо выделяются: тенденция к регламентированию жизни в будущем обществе, дух уравнительности, нивелирова­ния, оторванность от реальной действительности и т. п., но преж­де всего — слабая философско-теоретическая обоснованность.

Стремясь подвести под социалистический идеал солидный теоре­тический фундамент, дать социализму более или менее цельное философское обоснование, такие представители утопического социализма, как Герцен, Огарев, Белинский, Петрашевский, пыта­ются «опереть» его, во-первых, на антропологическую идею «приро­ды человека», полной реализацией которой только и может быть социализм, а во-вторых, на диалектику, логику мирового разума, понятого как дух человечества, будто бы изначально стремящегося к разумному строю — строю свободы и равенства всех и каждого. Практически это выражается в настойчиво осуществляемом «сочленении» социалистического идеала с гуманистической философией Фейербаха, с одной стороны, а с другой — с диалектикой Гегеля.

Такой теоретический поиск, весьма симптоматичный по своим тенденциям (ведь речь шла о попытках синтеза тех именно учений, которые выступили — в иных исторических условиях — как теоре­тические источники марксизма), имел интернациональный характер: сходные усилия по «соединению» сенсимонизма и фурьеризма с положениями немецкой философии мы наблюдаем и у ряда других мыслителей той поры в Германии, Франции, Польше, Чехии, Италии и других странах.

Важнейшей чертой утопического социализма в России этого времени, особенно конца 40-х гг., является попытка «навести мосты» (выражение А. И. Герцена 1) между идеалом и исторической дейст­вительностью, между будущим и настоящим.

Если коренной недостаток утопического социализма вообще заключался, по словам Г. В. Плеханова, в том, что «данный идеал общественного устройства рассматривался с точки зрения его жела­тельности для данной группы интеллигенции, а не с точки зрения отношения его к объективному ходу общественного развития и не с точки зрения народной самодеятельности, в большей или меньшей

 

1 См.: Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1955, т. 5, с. 62.

31

 

степени поощряемой этим развитием» 1, то социалистическая мысль России уже в 40-х гг. начинает преодолевать этот недостаток. Проб­лема историзма, взаимосвязи хода идей и хода вещей, единения мечты и реальности оказывается в центре напряженных размышле­ний отечественных социалистов. Это находит выражение в их наме­рениях и попытках подкрепить социалистическое учение данными таких наук об обществе, как история и политическая экономия, в пристальном внимании к процессам современного им экономи­ческого и социально-политического развития, в особенности в поис­ках зародышей социализма в самой социальной жизни.

Отмечая несовершенство наличных учений о будущем и путях к нему, Герцен уже в первой половине 40-х годов ставит проблему грядущего единства слова и дела, совпадения социалистических идей и радикальных социальных преобразований. В произведениях, написанных за границей в 1847 г., перед грозой революции 1848— 1849 гг., он отчетливо выделяет экономический вопрос, вопрос о материальном благосостоянии трудящихся масс как главный в теории социализма.

Незадолго перед смертью Белинский, высказывая очень резкие критические  суждения  по  адресу  социалистов  типа Луи   Блана, со всей определенностью подчеркивает утопизм и фантастичность их идей, их оторванность от реальной жизни, их несоответствие реальному ходу общественного процесса; по мнению Белинского, это  проявляется,  в частности,  в безоговорочном  отрицании  Луи Бланом исторически-прогрессивной роли буржуазии 2. Признание Белинским позитивной  (конечно, в определенных пределах)  роли буржуазии в истории отнюдь не означало, разумеется, ни выхода его за пределы утопизма, ни, напротив, отказа от социализма вообще. Просто Белинский поставил этим в очень резкой форме проблему необходимости соотнесения идеала с действительностью,  точнее, конкретно-исторического обоснования социализма.

Эту проблему пытался по-своему сформулировать и решить В. А. Милютин. В сочинениях, относящихся к 1847 г., он призывал освободить утопию от ее мистического, мечтательного характера и придать ей характер рациональный и положительный, другими

 

1 Плеханов Г. В. Соч. М.—Л., 1925, т. 6, с. 14.

2  См.: Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 12, с. 323. Не принимая той отрица­тельной оценки, которую Герцен дал буржуазии в статьях 1847 г., Белинский на­стаивал на различении «буржуазии в борьбе» и «буржуазии торжествующей», т. е. за­воевавшей политическое господство. Он полагал, что, когда буржуазия только еще шла к власти, «она не отделяла своих интересов от интересов народа» (там же, т. 12, с. 449). В сущности, Белинский здесь по-своему выражал то, о чем писали и некото­рые другие социалисты той эпохи. Так, в  1843 г.  В.  Консидеран утверждал: «В 1789 году, сражаясь за свои собственные интересы, буржуазия, проникнутая тогда широкими   идеями,   возвышенными   принципами   и   благородными   стремлениями, сражалась также за народ и за человечество... У победившей в 1830 году буржуазии нашлось только узкое чувство ее эгоистических интересов. Народ сражался вместе с ней и за нее. После победы вопрос о народе ставится только для того, чтобы заткнуть ему рот или чтоб его эксплуатировать» (цит. по: Зильберфарб И. И. Социальная фи­лософия Шарля Фурье..., с. 189).   

 32

 

словами, изучить и понять действительность, раскрыть ее стремле­ния и силы и сообразно с этим видоизменить самую мечту, сблизив ее с жизнью 1. В результате слияния социализма с политэкономией должна быть, по мысли Милютина, создана новая наука об обществе, основная задача которой состоит «в приложении открытых истин к жизни и в преобразовании экономического устройства сообразно с требованиями разума и общей пользы» 2.

Как ни вспомнить в этой связи слова Г. В. Плеханова: «Что передовые русские люди 40-х гг. не могли сделаться основателями научного социализма, это в достаточной степени объясняется экономической отсталостью России и их неполным знакомством с экономикой Запада. Но что эти люди дошли до сознания неудов­летворительности утопического социализма, это свидетельствует об их выдающейся даровитости» 3.

Охарактеризованная здесь тенденция теоретических иска­ний социалистов России находит свое выражение в конечном сче­те в возникновении зародышевых идей своеобразной разновид­ности утопического социализма, так называемого «русского», общинного, крестьянского социализма, иначе называемого народни­ческим.

Эта концепция сложилась уже после революции 1848—1849 гг. Но проблема социальных потенций крестьянской общины привле­кает внимание русских мыслителей еще в первой половине 40-х гг. Подтверждения этого мы находим, в частности, в дневнике Герце­на. В 1843 г., после беседы с путешествовавшим по России баро­ном А. Гакстгаузеном, Герцен записывает в дневнике, что Гакстгаузен «находит важным элементом, сохранившимся из глубокой древности, общинность, его-то надобно развивать, сообразно требованиям времени etc» 4. Несколько дней спустя Герцен отме­чает: «Наши славянофилы толкуют об общинном начале, о том, что у нас нет пролетариев, о разделе полей —- все это хорошие заро­дыши, и долею они основаны на неразвитости... но они (славя­нофилы.— Ред.) забывают, с другой стороны, отсутствие (у русского крестьянина.— Ред.) всякого уважения к себе, глупую вынос­ливость всяких притеснений, словом, возможность жить при таком порядке дел» 5. В феврале 1844 г., не в первый уже раз раз­мышляя о том, какой же народ первым проложит дорогу к социа­листическому будущему, начнет новую эпоху, «которая на знамени своем поставит не личность, а общину, не свободу, а брат­ство, не абстрактное равенство, а органическое распределение труда», Герцен пишет: «Славяне ли, оплодотворись Европой, одействотворят идеал ее и приобщат к своей жизни дряхлую Европу, или она нас приобщит к поюневшей жизни своей? Славянофилы

 

1   См.: Милютин В, А. Избранные произведения. М., 1946, с. 355—356.

2   Там же, с. 380.

3Плеханов Г. В. Собр. соч. М.— Л., 1926, т. 23, с. 408.

4 Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т. М., 1954, т. 2, с. 281.

5 Там же, с. 288; см. также с. 328.

33

 

разрешают этого рода вопросы скоро, как будто дело давно ре­шенное. Есть указания, но далеко нет полного решения» 1.

Выдвигая положение: «чем выше и совершеннее общественное развитие, тем более предметов общего пользования, общего владе­ния», Петрашевский также обратил внимание на сохранившийся в русской деревне «передел полей — общее пользование землею» 2.

Однако все это были лишь слабые зародыши народнической концепции, получившей первое более или менее четкое выраже­ние лишь после революции 1848—1849 гг.

Третий этап в развитии утопического социализма в России — 1849—1860 гг.— время возникновения и разработки теории кресть­янского, общинного социализма, И не только разработки, но и широкой его пропаганды, сначала главным образом в произведе­ниях Герцена, предназначенных западноевропейскому читателю, затем — уже на страницах «Колокола» и примерно с 1857 г. — на страницах «Современника».

Определяющую роль в повороте отечественных мыслителей-социалистов к действительности, что, в частности, и выразилось в настойчивых попытках обосновать социалистический идеал, опираясь на общину как элемент самой реальной социальной жиз­ни, сыграли события революции 1848—1849 .гг.

«Революция   во   всех   странах,— писал   В.   И.   Ленин,— пока­зывает    в    действии    разные    классы    общества.    Расстрел    ра­бочих республиканской буржуазией в июньские дни 1848 года в Па­риже окончательно определяет социалистическую природу одного пролетариата. Либеральная буржуазия во сто раз больше боится самостоятельности этого класса, чем какой угодно реакции. Трусливый либерализм пресмыкается перед ней.  Крестьянство  удов­летворяется отменой остатков феодализма и  переходит  на  сто­рону порядка, лишь изредка колеблясь между рабочей демокра­тией  и   буржуазным   либерализмом.   Все   учения   о   неклассовом социализме и о неклассовой политике оказываются пустым вздо­ром» 3. Обусловив крах прежних форм утопического социализма (отражением этого краха была, в частности, духовная драма Гер­цена), дав громадный толчок развитию в главных странах Запад­ной Европы пролетарского социализма, революция 1848—1849 гг. оказала вместе с тем громадное воздействие на общественную мысль других стран. Для мыслителей-социалистов России, где важнейшим продолжал  оставаться   вопрос   о  ликвидации   самодержавно-кре­постнических порядков, она стала не только мощнейшим катали­затором в развитии реалистической тенденции их мышления, но

 

1Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т., т. 2, с. 336; см, также с. 338.

2См.: Дело петрашевцев, т. 1, с. 95.

3 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 2.

34

 

также отправным моментом для оформления концепции «русско­го» общинного социализма, обосновывавшей возможность достиже­ния социализма путем, существенно отличным от западноевропей­ского, минуя фазу «мещанства», связанную с этим пауперизацию трудящихся и т. п.

Столкнув классы буржуазного общества в непримиримой кро­вавой борьбе, выявив иллюзорность многих прежних представлений о ходе истории, революция 1848—1849 гг. обратила взоры оте­чественных социалистов к тому, что Н. А. Добролюбов назвал «организацией общественных отношений». Их нелепое устройство как «причина всеобщего разлада», который, по мнению Добролюбова, «тревожит теперь всякого человека, задумавшегося хоть раз о смыс­ле своего существования»,— вот какой, как считает русский мыслитель, «более простой взгляд входит в общее сознание»1. «Благодаря историческим трудам последнего времени и еще более новейшим событиям в Европе,— подчеркивал Добролюбов,— мы на­чинаем немножко понимать внутренний смысл истории народов и те­перь менее чем когда-нибудь можем отвергать постоянство во всех народах стремления — более или менее сознательного, но всегда проявляющегося в фактах — к восстановлению своих естествен­ных прав на нравственную и материальную независимость от чу­жого произвола» 2.

Стремление сделать предметом пристального анализа соци­альную действительность как таковую вело к тому, что акцент а рассуждениях передовых русских мыслителей все более делался на том, чтобы из самой жизни выводить теорию, а не просто пытаться объяснить общество, его прошлое, настоящее и будущее по­средством какой-либо социально-философской доктрины. Если в целом для домарксистского социализма было характерно априорное изобретение формул решения социального вопроса, то в творчестве социалистов России после событий революции 1848— 1849 гг. очень сильной оказывается тенденция иного рода — к ана­лизу процессов развития самой объективной действительности.

В истории утопического социализма можно отметить такую характерную черту: чем ближе к действительности социалистиче­ская мысль, тем настойчивее при выдвижении общечеловеческого идеала будущей социальной гармонии она обращается к условиям той или иной страны, нации как к реальной исходной основе движения к социализму. «Русский» социализм и был такого рода приспособлением социалистической теории к своеобразным условиям российской действительности середины — второй поло­вины XIX в.

Хотя начало социалистической мысли в России относится к 30-м годам прошлого столетия, некоторые исследователи считают все же ее основоположниками Герцена и Чернышевского периода

 

1 Добролюбов Н. А. Собр. соч., в 9-ти т. М.—Л., 1964, т. 6, с. 176—177.

2 Там же, с. 241.

35

 

50-х годов 1; эти исследователи, как видно, не признают те духовные явления, которые не замыкаются непосредственно на национальную социально-экономическую «почву», органическим элементом процесса национального развития.

Не разделяя такой точки зрения и полагая, что социализм в Рос­сии 30—40-х годов отнюдь не был иноземным явлением, чуже­родным для российской общественной мысли того времени, мы тем не менее должны признать: это был еще такой этап в исто­рии утопического социализма в России, когда даже сами русские мыслители вынужденно констатировали: концепция приобщения страны к решению проблемы социализма не создана, задача «согла­сить эти крайности», т. е. социалистический идеал и Россию, выполнить труд «применения тех общих начал, которые выработа­ла наука на Западе, к нашей действительности...» 2, остается не­решенной. И только в этом смысле социализм двух первых вы­деленных нами этапов его развития не был национальным, «рус­ским», хотя, несомненно, составлял органическую часть социаль­ной мысли России.

Разработка народнического социализма представляла собой с этой точки зрения качественный рубеж в развитии социализма в России: отныне социалистический идеал оказывается привя­занным к колеснице российского развития. Начиная с этого вре­мени — и чем дальше, тем все более резко и определенно — утопи­ческий социализм в России выступает как теоретическое вы­ражение альтернативы помещичье-буржуазному, «прусскому» пути развития страны. Он выступает как ясное обнаружение противоположности интересов не просто «капитала и труда», бога­тых и бедных, эксплуататоров и эксплуатируемых, дармоедов и тру­жеников, а именно российского подневольного крестьянства (а отчасти и формирующегося рабочего класса, предпролетариата) и российского же буржуазного либерализма.

Не случайно как раз ко времени формирования теории народ­ничества представители охранительной идеологии уже вполне осознают социализм как учение, опасное не только для Запад­ной Европы, но и для России. Так, в первой половине февраля 1848 г. в III отделение поступил анонимный донос на журналы «Отечественные записки» и «Современник», в котором, в част­ности, говорилось: «Нет сомнения, что Белинский и его после­дователи нисколько не имеют в виду коммунизма, но в их сочи­нениях есть что-то похожее на коммунизм, а молодое поколение мо­жет от них сделаться вполне коммунистическим» 3. В октябре 1849 г. министерство народного просвещения в специальном «Настав-

 

1 Ср., напр.: «Н. Г. Чернышевский — родоначальник социализма в России... Он явился действительно первым русским социалистом» (Пантин И. К. Социалисти­ческая мысль в России: переход от утопии к науке. М., 1973, с. 35, 39).

2  Философские  и   общественно-политические  произведения  петрашевцев.   М., 1953, с. 392.

3  Цит. по: Оксман Ю. Г. Летопись жизни и деятельности  В. Г. Белинского. М., 1958, с. 545.

36

 

тении» предостерегает от преподавания с университетских кафедр разных   политико-экономических   систем»,   среди   авторов   которых особо выделяются «сенсимонисты и фурьеристы, социалисты коммунисты» 1. С 50-х годов в цензурном уставе начинает фи-

гурировать  такой  пункт:   «Не   следует  допускать  к   печати  сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма,    клонящиеся    к    потрясению    или    ниспровержению    существующего порядка и водворению анархии» 2.

народничества одновременно шел ряд русских мыслителей. Но все же приоритет в разработке этой концепции принадлежит А.И. Герцену: он первым увидел в сельской общине реальную опору социализма,  фактически  данный,  хотя  и  требующий развития, элемент будущего общества. И, указав на это, он постарался основательно развить    данную    идею.    «Герцен,— писал В.И. Ленин,— основоположник  «русского»  социализма,  «народничества». Герцен видел «социализм» в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее «права на землю»... На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народничестве... нет ни грана социализма. Это — такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание,  облекающее революционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе... Идея «права на землю»  и «уравнительного раздела земли» есть не что иное, как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за за полное уничтожение помещичьего землевладения» 3.

Отодвигая — после   событий   революции   1848—1849   гг.— установление   социалистического   общества   в   Западной   Европе   в неопределенно далекое будущее или даже вообще весьма пессимистически   высказываясь   насчет   перспектив   ее   развития,   Герцен полагал, что   «если Европе не удастся подняться путем общественного  преобразования,  то  преобразуются  иные  страны» 4. Страну, наиболее способную к социальному преобразованию, Герцен нашел, обратившись мыслью к родине.

Да, русские значительно отстали от Европы, признает Герцен. Исторические события как бы пронеслись над этим народом. Но в этой-то «молодости» русского народа, не отягощенного, как народы западные, вековыми  традициями исторической жизни, и  счастье Задавленный и забитый, русский народ сохранил свой самобытный   характер,  неотъемлемой особенностью которого  является естественное,    безотчетное    сочувствие    коммунизму,    всего нагляднее выраженное в сельской общине. «Община спасла русский

 

1См:  Скабичевский  А.  М.  Очерки  истории  русской   цензуры   1700 — 1863  г. Спб, 1892, с. 342—343.

2См. Лемке М. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. Пб, 1904, с. 208, 257—258.

3Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 257—258.

4Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т. М.,  1955, т. 6, с.  190.

37

 

народ от монгольского варварства и от императорской цивили­зации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно потрясенная, устояла против вмешательств власти; она благополучно дожила до развития социализма в Европе» 1. В патриархально-комму­нистических порядках сельской общины Герцен и усмотрел средство радикального грядущего социального преобразования, реаль­ные элементы социализма: «...в избе русского крестьянина мы обре­ли зародыш экономических и административных установлений, основанных на общности землевладения, на аграрном и инстинк­тивном коммунизме» 2 .

Подчеркивая вместе с тем негативные стороны общины (лич­ность «поглощается» здесь «миром»), говоря о том, что «вся­кий неразвитой коммунизм подавляет отдельное лицо» 3. Герцен выдвигал в качестве важнейшего компонента концепции «русско­го» социализма положение о необходимости «оплодотворения» кре­стьянского «мира» западной наукой, т. е., собственно говоря, социалистической теорией. Без развития посредством науки Запада «аграрный коммунизм» останется грубым, совпадающим по своим основным принципам с тем, который проповедовался западны­ми уравнителями вроде Гракха Бабефа. Но это, по Герцену, вовсе и не социализм, ибо не может быть социализма, не основанного на свободе личности.

Россия, между прочим, потому и может через общину, минуя некоторые фазы европейского развития, перейти к социализму, что ее передовые люди, «прошедшие через западную цивилизацию» и усвоившие себе социалистические теории, как бы впитали в себя мировой исторический опыт. «Россия проделала свою революцион­ную эмбриогению в европейской школе... Мы сослужили народу эту службу» 4,— говорил Герцен.

Таким образом, его «русский» социализм отнюдь не представ­лял собой идеализации крестьянской общины и не означал своего рода поворот Герцена от западничества к славянофильству или русофильству. Он был выражением .— в тех условиях, разумеется, иллюзорным, утопическим — теоретического поиска варианта уско­ренного движения России к социалистическому переустройству при посредстве духовного (значит, и социального) опыта стран За­падной Европы; ведь этот опыт и воплощали, по мнению Герцена, социалистические теории — важнейшее «движимое» достояние западной жизни.

Анализируя в свое время взгляды французского экономиста Ф. Кенэ (его, в сущности, буржуазные идеи носили, как писал Маркс, «феодальную вывеску», в которую верил и сам Кенэ), автор «Капитала» высказал такую мысль: «Этикетка системы

 

1 Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т. М., 1956, т. 7, с. 323.

2 Там же. М., 1958, т. 13, с. 179.

3 Там же. М., 1957, т. 12, с. 109.

4 Там же, с.  186.

38

 

взглядов отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца» 1. Это высказывание Маркса вполне может быть применено, как представляется, и при оценке «русского» социализма Герцена.

Выше мы цитировали статью В. И. Ленина «Памяти Герцена», в которой было показано, что «русский» социализм, являвшийся выражением революционности буржуазной крестьянской демо­кратии в России, представлял собой всего лишь неадекватную теоретическую форму радикальных антифеодальных устремле­ний крестьянства. Это одна сторона дела, касающаяся, так сказать, типа «социалистичности» народнической утопии.

Другая состоит в том, насколько верным являлось определе­ние (самоопределение) этого социализма как «русского»: не было ли и здесь «этикетки системы взглядов», объективно вводившей в заблуждение не только читателей и истолкователей Герцена, как сторонников, так и противников его, но и его самого? Не впадал ли сам Герцен в преувеличение, во власть иллюзии, когда писал, к примеру, что «человек будущего в России — мужик, точно так же, как во Франции работник»? 2

Социалистические взгляды Герцена — при всей их противоречивости и не всегда адекватной форме выражения — не дают оснований для трактовки их как одной из форм панславизма, русо­фильства, национализма. Националистическими были скорее представления славянофилов, усмотревших в общине не то, что объединяет Россию с Западом, с его будущим, а то, что спа­сет ее от социализма, к которому устремлен западный мир. Один из .них, А. И. Кошелев, писал, к примеру: «В Европе громадные богатства нескольких лиц и страшная нищета масс; а потому коммунизм и социализм, в том виде, как они на Западе вырабатываются, впол­не там уместны, законны, неумолимы и должны все более распространяться, крепнуть и угрожать общественному спокойствию. У нас,   слава   богу,  дело   обстоит   совершенно   иначе...   Нам   нечего опасаться западного социализма и коммунизма, ибо у нас есть владеющая землею община, которая ограждает большинство людей от бездольства и нищеты и которая обеспечивает госу­дарству спокойствие и устойчивость» 3 .

Разрабатывая концепцию «русского» социализма, Герцен преследовал цель не отрицания «единоспасающей цивилизации

Запада» 4, а поисков путей к социализму, как ему казалось, наиболее соответствующих историческим особенностям России, посредством ускоренного освоения данным народом мировой культуры.

преследуя эту цель, Герцен жаждал наибольшей безболезнен­ности при осуществлении исторического прогресса, смягчения

«мук родов» социализма. «Русский» социализм Герцена не озна-

 

1Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 24, с. 405.

2 См.: Герцен   А. И. Собр. соч., в 30-ти т., т. 7, с. 326.

3 См.: Колюпанов Н. П. Биография А.  И. Кошелева.  М.,  1899, т.  2, с.  196.

4См.: Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т. М., 1960, т. 19, с. 187.

39

 

чал отрицания возможности иных путей к социализму. «Мы представляем частный случай нового экономического устройства, новой гражданственности, одно из... приложений» 1,— подчеркивал Герцен, убежденный в том, что «социальные идеи, в своем вопло­щении, будут обладать многообразием форм и применений...» 2.

Проблема единства путей развития России и Запада не сни­малась Герценом и вот еще в каком смысле: не переставая настаи­вать на том, что общий план развития допускает бесконечное число вариаций, частью — непредвидимых, он сам уже в 1863 г. пишет, что мещанство (т. е. буржуазные формы жизни) может быть для России своего рода «переходным» состоянием и что, «достигая со­циализма», Россия, «вероятно, пройдет и мещанской полосой» 3.

Примерно за два года до смерти Герцен дал такую итоговую фор­мулу своему «русскому» социализму: «Мы русским социализмом на­зываем тот социализм, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного владения и общинного управления,— и идет вместе с работничьей артелью навстречу той экономической справедли­вости, к которой стремится социализм вообще и которую под­тверждает наука» 4.

Вслед за Герценом идеи народнического социализма развивал в статьях конца 50-х годов Чернышевский. В одной из работ 1857 г. он писал: «То, что представляется утопиею в одной стране, суще­ствует в другой как факт... Порядок дел, к которому столь труд­ным и долгим путем стремится теперь Запад, еще существует у нас в могущественном народном обычае нашего сельского быта... Скоро и мы, может быть, вовлечемся в сферу полного действия за­кона конкуренции... В настоящее время мы владеем спаситель­ным учреждением, в осуществлении которого западные племе­на начинают видеть избавление своих земледельческих классов от бедности и бездомности... Да не дерзнем мы посягнуть на общин­ное пользование землями...» 5

Правда, взгляды Герцена и Чернышевского на общину (как и на вопрос о судьбах социализма на Западе) совпадали далеко не во всем. Так, Чернышевский всячески подчеркивал, что общинное владение не есть какая-то особенность национального раз­вития России; на него надобно смотреть как на «общую человече-

 

1  Герцен А. И. Собр. соч., в 30-ти т. М., 1960, т. 18, с. 357.

2  Там же, т. 20, кн. 1, с. 65.

3  Там же, М., 1959, т. 16, с. 196; см. также т. 18, с. 371. 1 Там же, т. 19, с. 193.

5 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1948, т. 4, с. 742—745. Любопытна реакция одного из славянофильских публицистов на трактовку Чернышевским общины: «Господин Чернышевский защищает мирское пользование или владение землей — в этом мы с ним вполне согласны, но господин Чернышевский смотрит на нынешнюю общину, как на ступень другой, где явится общинный труд со всеми принадлежностями: туда за господином Чернышевским мы следовать не располо­жены» (Кошелев А. По поводу журнальных статей.— Русская беседа, 1857, кн. IV, с. 170).

40

 

скую принадлежность известного периода в жизни каждого наро­да» 1 . В этом, пожалуй, нет еще существенного отличия его пози­ции от позиции Герцена. Но вот следующие затем слова выявляют уже своеобразие точки зрения Чернышевского: «Сохранением этого остатка первобытной древности гордиться нам тоже нечего, как во­обще никому не следует гордиться какою бы то ни было стари­ною, потому что сохранение старины свидетельствует только о мед­ленности и вялости исторического развития» 2.

Полемизируя с Герценом в статье «О причинах падения Ри­ма», утверждая там: «Идеалы будущего осуществляются развитием цивилизации, а не бесплодным хвастовством остатками исче­зающего давно прошедшего», Чернышевский писал: «...Западная Европа идет к осуществлению этого (общинного, коллекти­вистского.— Ред.): принципа совершенно независимо от нас... помощи нашей не нужно ей; и то, что существует у нас по обы­чаю, неудовлетворительно для ее более развитых потребностей, более усовершенствованной техники» 3. В этой связи заслу­живает быть отмеченным, что большое место в рассуждениях Чер­нышевского о пути России к социализму занимает идея «довольно долгого переходного состояния» 4.

Идеи народнического социализма проповедовал и Н. П. Ога­рев. Так, на страницах «Колокола» он писал в 1858 г.: «Наша община есть нечто само по себе, а не только сборище людей для пла­тежа повинностей. В ее основании лежат более свежие элементы государственного благоустройства и человеческой справедливо­сти... Нисколько не видя в русском общинном быте идеала об­щественной жизни, мы не можем не видеть в нем зародыша ее более спокойного, рационального и гуманного развития» '. И несколько позже — еще более определенно: «В форме общинного земле­владения социализм становится на почву, потому что при наслед­ственном (т. е. частном.— Ред.) землевладении почва для него невозможна. Может быть, теоретический социализм не признает этого, потому что не найдет в социалистических общинах своих выработанных форм. Но в исторической жизни, как и во всякой органической жизни, формы вырабатываются не по рецепту, а по необходимому сцеплению страшно сложных элементов, дви­жущихся от причин к следствию,— со всеми данными случай­ностей, личностей, уклонений, зигзагов» 6.

Констатируя эту общую — народническую — окраску уто­пического социализма в России 50-х годов, отметим также еще од-

 

1   Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1950, т. 5, с. 362.

2  Там же.

3  Там же, т. 7, с. 662—663.

4 См. там же, т. 5, с. 151; т. 4, с. 329, 437—438. Подробнее см.: Хессин Н. В. Н. Г. Чернышевский в борьбе за социалистическое будущее России. М., 1982, раздел IV.

5 Колокол, 1858, 1 января, л. 7, с. 55. 6 Там же, 1859, 15 марта, л.   38, с. 312.

41

 

ну важнейшую его особенность, с особой силой реализовавшуюся прежде всего в творчестве Н. Г. Чернышевского, а именно разработ­ку экономических вопросов теории социализма.

Почти одновременно внимание на эту проблему обратили еще в конце 40-х годов А. И. Герцен и В. А. Милютин, первый — в достаточно общем виде, второй — в гораздо более развернутой форме, что и определило особое место этого мыслителя среди других социа­листов того времени 1.

Понимая социализм как отражение интересов пролетариата в экономической науке, В. А. Милютин писал в 1847 г.: «Всеоб­щее неудовольствие и брожение умов, беспрестанные коалиции работников и восстания их против капиталистов — все пред­вещало неминуемость социального кризиса и доказывало необ­ходимость радикального преобразования экономических отноше­ний. Одни экономисты оставались равнодушны к тому...» 2 Продолжая эту традицию, Чернышевский утверждал в статье «Капитал и труд» аналогичным образом: «Открытая ненависть меж­ду простолюдинами и средним сословием во Франции произвела в экономической теории коммунизм» 3.

Нельзя не заметить, что Милютин говорил о «работниках» и «капиталистах» и борьбе между ними, а у Чернышевского речь идет о «простолюдинах» и «среднем сословии». С точки зрения кате­гориальной точности наблюдается как бы определенное сниже­ние мысли. Однако, с другой стороны, это «снижение» отражает, очевидно, желание истолковывать идею социализма как соответствующую интересам не только пролетариев, «работников», но и про­столюдинов, тружеников вообще, т. е. и крестьянских масс. А принципы подхода к проблеме генезиса социализма оставались, в сущности, теми же — выявление в первую очередь классово-экономической подоплеки социалистической теории.

Более того, у Чернышевского эти принципы — выявлять за борь­бой идей и теорий борьбу классов, пытаться обосновать социа­лизм, опираясь на политическую экономию,— получают столь осно­вательную разработку и плодотворное применение в конкретном анализе, что это вплотную приближает его к научному социализму. Недаром в послесловии ко второму изданию первого тома «Капитала» Маркс назвал Чернышевского «великим русским ученым и кри­тиком», мастерски показавшим в своих работах «банкротство бур­жуазной политической экономии» 4. Недаром в статье «Из прошлого

 

1 Интерес к экономическому обоснованию социализма заметен и у некоторых петрашевцев.  Так, осенью  1848 г. И. Л. Ястржембский в продолжение пяти или шести собраний объяснял основные начала политической экономии, давая «опре­деление   промышленности,   богатства,   источников   богатства — природы,   труда   и капитала»   (см.:   Семевский  В.   И.   М.   В.   Буташевич-Петрашевский  и   петрашев­цы, ч. I, с. 120).

2  Современник, 1847, т. 6, с. 24.

3 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 7, с. 39.

4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 17—18.

42

 

рабочей печати в России» В. И. Ленин писал: «...Чернышевский, раз­вивший вслед за Герценом народнические взгляды, сделал громадный шаг вперед против Герцена. Чернышевский был гораздо бо­лее последовательным и боевым демократом. От его сочинений веет духом классовой борьбы... Он был замечательно глубоким крити­ком капитализма, несмотря на свой утопический социализм» 1.

Именно настойчивое стремление представить социализм как не­избежный результат социально-экономического развития обще­ства и делает прежде всего из Чернышевского «величайшего пред­ставителя утопического социализма в России» 2. «...Великий социа­лист домарксова периода...» 3 — так назвал его В. И. Ленин.

Уже в ноябре 1849 г. Чернышевский писал, что политическая экономия и история «стоят теперь во главе всех наук. Без поли­тической экономии теперь нельзя шагу ступить в научном мире. И это не то что мода, как говорят иные, нет, вопросы политико-экономические действительно теперь стоят на первом плане и в теории, и на практике, то есть и в науке, и в жизни государствен­ной» 4.

И на жизнь России Чернышевский смотрит опять-таки под этим углом зрения: «...каждому очевидно, что с окончанием нашей последней войны (имеется в виду Крымская война.— Ред.) начи­нается для России более деятельное, нежели когда-либо, участие в общем европейском экономическом движении. Каждый видит, что наша промышленная деятельность начинает очень быстро усиливаться. Наши собственные капиталы, нравственные и мате­риальные, выходят из своего летаргического бездействия: ино­земные капиталы начинают находить у нас выгодное и безопас­ное помещение... Россия вступает в тот период экономического раз­вития, когда к экономическому производству прилагаются капи­талы» 5.

А вот что писал Н. Г. Чернышевский в ноябрьском номере «Сов­ременника» за 1857 г.: «...в наше время главная движущая сила жиз­ни, промышленное направление, все-таки гораздо разумнее, неже­ли тенденции многих прошлых эпох... Быть может, иным из нас приятнее было бы господство какого-нибудь более возвышенного стремления,— но чего нет, того нет, а из того, что есть, более все­го добра приносит промышленное направление. Из него выхо­дит и некоторое содействие просвещению, потому что для промыш­ленности нужна наука и умственная развитость; из него выходит и некоторая забота о законности и правосудии, потому что про­мышленности нужна безопасность; из него выходит и некоторая забота о просторе для личности, потому что для промышленности нужно беспрепятственное обращение капиталов и людей... Когда

 

1  Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 25, с. 94.

2Там же, т. 24, с. 335.

3  Там же, т. 41, с. 55.

4 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1949, т. 14, с. 167.

5 Там же, т. 4, с. 303—304.

43

 

развивается промышленность, прогресс обеспечен. С этой точки зре­ния мы преимущественно и радуемся усилению промышленного движения у нас...» 1.

Уже одни только эти положения свидетельствуют о том, что Чернышевский делает решительный шаг навстречу материалистиче­скому пониманию истории. В принципе отказываясь от «догма­тического предвосхищения будущего» 2, характерного для боль­шинства утопистов, он переходит к изучению исторического процес­са рождения нового, будущего общества из старого, из наличной экономической действительности. Всего нагляднее это проявилось в его работах, связанных с переводом и комментированием сочи­нения Д. С. Милля «Основания политической экономии».

Исходным пунктом всех рассуждений о человечестве, обще­стве, его развитии должно быть, считает Чернышевский, настоящее. 2 Конечно, это не исключает догадок и гипотез относительно буду­щего, особенно таких, которые имеют очень сильную степень ве­роятности. Однако всегда надо помнить, утверждает Черны­шевский, что эти догадки и гипотезы — все-таки не факты, а «только выводы из признаков, указывающих на близкое осущест­вление известных фактов. Но чего еще нет, о том нельзя слишком много заботиться, когда есть уже осуществившиеся факты, тре­бующие всей силы нашего внимания. Мысли о будущем, хотя бы довольно близком, имеют лишь малую степень практической важ­ности по сравнению с обстоятельствами, влиянию которых чело­век уже подвергается в настоящем» 3.

Вместе с тем ориентация на настоящее не означает, по Черны­шевскому, отказа от идеалов, отказа от устремленности к иным, желаемым порядкам. Анализ настоящего как раз и выявляет оп­ределенную цель, ведущую тенденцию социального движения. Вся проблема заключается в приближении действительности, настояще­го к этой цели. В обязанность человека, озабоченного судьбами народа, входит постоянно держать в уме эту цель, сообразуя с ней свои действия: «Близка или далека цель, все равно, нельзя выпускать ее из мысли, нельзя, потому что как бы далеко ни была она, еже­минутно представляются и в нынешний день случаи, в которых надобно поступить одним способом, если вы имеете эту цель, и дру­гим способом, если вы не имеете ее» 4.

Но какова же цель исторического процесса? Согласно Чер­нышевскому, ее обнаруживают факты самого экономического раз­вития — возрастание обобществления труда, в частности рост круп­ной промышленности, требующий, чтобы хозяином производства стал сам труженик. Это прежде всего и предопределяет грядущую неизбежность краха отношений эксплуатации и угнетения, ликви­дации частной собственности вообще.

 

1Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 860—861.

2Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 379.

3Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1949, т. 9, с. 217—218.

4 Там же, с. 353.

44

 

Под пером Чернышевского социализм выступает как эконо­мическая необходимость — точно так же, как в свое время капита­лизм, принесший человечеству более развитые формы производства по сравнению с феодальным «невольничеством»: «...опасаться за будущую судьбу труда не следует: неизбежность ее улучшения за­ключается уже в самом развитии производительных процессов» 1. Дело не просто в очевидных экономических преимуществах круп­ных предприятий перед мелкими, а в том, что «человечество, дей­ствительно, идет к заменению вражды, принимающей в промыш­ленных делах форму конкуренции, товариществом, союзом» 2, что «экономическая история движется к развитию принципа товари­щества...». 3

Реальные начала, ростки будущего обнаруживаются Чернышев­ским в экономической жизни современной ему действительности: «...в сфере громадных предприятий стала все сильнее и сильнее выступать тенденция, противоположная безграничному праву част­ной собственности (укажем развитие этой тенденции по двум на­правлениям, известным каждому: акционерные общества захва­тывают все больше и больше места в промышленной деятельности; когда частная собственность мешает осуществлению громадных предприятий, замышляемых акционерными обществами, закон устраняет ее с их пути посредством экспроприации, которая все больше и больше входит в законное правило и при столкновениях государственной деятельности с частною собственностью...) Тут везде — нечто похожее на коммунизм...» 4

Можно и, разумеется, нужно отметить и абстрактность, и наив-1ь данных рассуждений: но не стоит удивляться этому: Чернышевский остался утопистом, он не смог «выпрыгнуть» за рамки своего времени и своей страны, как не смог он и переступить границ собственного антропологического мировоззрения: для него последним критерием общественного прогресса является степень соответствия социальных учреждений и отношений «природе человека», еденным «потребностям человеческой натуры» 5. Важно, однако, другое: Чернышевский совершенно точно фиксирует историческую обреченность  частнособственнических  порядков  не   только   в  их капиталистической форме, но и в принципе, а также правильно указывает на решающее экономическое преимущество перед ними такого строя, «когда отдельные классы наемных работников и нанимате­ли труда исчезнут, заменившись одним классом людей, которые будут работниками и хозяевами вместе» 6. Решение мучившей Чернышевского проблемы смыкания социалистической теории и действительной жизни  видится ему прежде всего на пути практического, в том числе и массового револю-

 

1Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. 9, с. 222.

2Там же, т. 7, с. 168—169.

3Там же, т. 9, с. 643.

4Там же, с. 902.

5Там же, с. 334.

6Там же, с. 487.

45

 

ционного, действия, максимально соответствующего тем или иным историческим условиям. Но эти проблемы найдут у него разработку главным образом уже после крестьянской реформы 1861 г. Так, размышляя в Петропавловской крепости о том, «сколько же времени понадобится, чтобы приобрел господство в историче­ской жизни простой народ, которому одному и выгодно и нужно устройство, называющееся социалистическим!», Чернышевский напишет в 1862 г.: «По одному большому сражению в начинающей­ся вековой борьбе за социализм было уже дано в обеих передовых странах Западной Европы. Во Франции это была июньская битва на улицах Парижа; в Англии колоссальная апрельская процессия хартистов по лондонским улицам 1. Обе битвы были даны в 1848 г. Обе были проиграны. Но на нашем веку еще будут новые битвы,— с каким успехом, мы увидим» 2.

Таким образом, почти за 30 лет своего развития — от воз­никновения до эпохи крестьянской реформы 1861 г. утопический социализм в России прошел, условно говоря, три этапа: 30-е годы — этап утробного развития, в основном на уровне и в формах индиви­дуального сознания; 40-е годы — время первого литературного об­наружения, превращения утопического социализма в реальный факт общественного сознания, время философского обоснования социа­листического идеала; 50-е годы характеризуются в первую очередь стремлением к социально-экономическому обоснованию социализ­ма, разработкой теории народничества, ставшего одним из влиятель­ных течений общественной мысли России XIX в.

60-е годы вносят в социалистическую мысль России — не только в содержание ее, но и в самые формы ее существования и выражения — новые моменты.

VII

Вольное русское слово Герцена, революционно-политическая проповедь Чернышевского на страницах «Современника» пробудили к действию новое поколение борцов против самодержавия во имя социалистического будущего. В пореформенную эпоху идеи социализма впервые обретают в России относительно массовую базу, рас­пространяясь среди значительной части интеллигенции, преимуще­ственно разночинной. Выдвижение разночинца в качестве ведущей силы освободительного движения В. И. Ленин считал существенным признаком его нового крупного этапа, названного им разночин­ским 3. Это оказалось самым непосредственным образом связано с коренными изменениями в самом статуте, в характере утопического социализма в России.

Собственно, и раньше приверженцами социализма были здесь

 

1 Чернышевский имеет в виду демонстрацию английских рабочих  10 апреля 1848 г., организованную Национальным конвентом чартистов.

2Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. 9, с. 833.

3 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 93.

46

 

отнюдь не исключительно дворяне — достаточно напомнить, что и Белинский, и многие петрашевцы, и Чернышевский, и Добролюбов по своему происхождению и социальному положению являлись разночинцами. Теперь, после того как в годы первой революцион­ной ситуации идеи крестьянского социализма стали господствую­щими в массах разночинной интеллигенции, типичной фигурой становится социалист-разночинец. Более того, в наэлектризованной атмосфере политического брожения на рубеже 50-х и 60-х годов произошло соединение двух потоков — утопического крестьянского социализма и массового революционного движения разночинной интеллигенции — соединение, приведшее к образованию все более крепнущего направления революционного утопического социализма, нацеленного на штурм самодержавия, на радикальное преобразо­вание России.

Ориентация этого направления утопического социализма на ре­волюционную практику приводила к многообразным формам соеди­нения теории и практики, к обилию социалистических программ и связанных с ними практических действий, которые в своем историче­ском развитии с 1861 г. до 1880-х годов сменяли друг друга в некото­рой логической последовательности. Это дает возможность для выделения определенных периодов в истории утопического социа­лизма этого времени. Для каждого из этих периодов характерны и свои особые теоретические искания, и свои программы, и свои рево­люционные действия.

Таких   наиболее   крупных   периодов   в   истории   утопического социализма в России пореформенной эпохи можно выделить три: 1861— 1866, 1867—1874, 1875—1883 гг. Каждый из них соответствует одному из трех крупных натисков революционеров-разночинцев на самодержавие и отмечен в конце определенными революцион­ными акциями: в 1866 г. это покушение Д. В. Каракозова на царя, в 1874 г.— массовое «хождение в народ», в 1881-м — осуществленная  по  решению  революционной  организации   «Народная  воля» казнь Александра  II.  Соответственно  освободительное движение и утопически-социалистические теории меняли свою форму.

В целом же главную, определяющую черту социалистической мысли в России пореформенного времени составляло стремление к наивозможно  полному  соответствию  социалистической  теории  и революционной практики. Особенно ощутимо это стремление проявлялось в том, что, в сущности, не было ни одного сколько-нибудь значительного теоретика-социалиста, который бы так или иначе не принимал непосредственного участия в борьбе в составе каких-то революционных организаций. Проявлялось это стремление со всей наглядностью и в острой полемике этих организаций между собой именно по программным и тактическим вопросам. Это и позволяет брать революционную практику в качестве ведущего момента для периодизации истории утопического социализма в России 60—80-х job XIX в. Конечно, не все в этой практике носило социалистичекий характер, были течения и общедемократического, несоциали-

47

 

стического содержания, но это не меняет самой сути дела, ибо не они, а именно социалистическое движение (т. е. единство, спаянность утопического социализма с революционно-демократическим процессом) было преобладающим в это время. «Наше социалистиче­ское движение,— писал В. И. Ленин,— концентрировалось, так ска­зать, на борьбе с самодержавием» 1.

Нелишним будет подчеркнуть, что это новое качество утопи­ческого социализма не только в значительной степени было под­готовлено и обеспечено теоретической и практической деятель­ностью А. И. Герцена, Н. П. Огарева, Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, но и нашло в ней свое классическое проявление. В этой их деятельности было продемонстрировано такое сочетание социалистической теории и революционной практики, какое только было возможно в условиях того времени в рамках утопического социализма. Они продемонстрировали такую силу примера служе­ния народу и вместе с тем — борьбы за социалистическое будущее России, что к их творчеству и опыту, особенно к творчеству и опыту Н. Г. Чернышевского, как к своеобразному эталону, обращались все последующие социалисты.

Что касается первого периода (1861 —1866 гг.), то их деятель­ность была в нем главной, определяющей, особенно в начальной стадии. Она послужила мощным импульсом для теоретических поисков и революционных начинаний всех других революционеров-социалистов. Достаточно сказать, что в период революционной си­туации А. И. Герценом был выдвинут лозунг «В народ!» 2, ставший символом движения революционной молодежи на протяжении деся­тилетий. Н. П. Огаревым была написана статья «Что нужно народу?» , ставшая своеобразной программой первой крупной подполь­ной организации — общества «Земля и воля» 60-х годов. Н. Г. Чер­нышевским была написана одна из самых первых революционных прокламаций, обращенных непосредственно к народным «низам»,— «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», в которой со­держался призыв к подготовке общего крестьянского восстания. Н. А. Добролюбов в своих последних стихотворениях, завещая но­вому поколению революционеров-социалистов шествовать «тою же стезею», что и их предшественники 4, звал их вместе с тем «начать в союзе нашем живое дело вместо слов»:

Но знаю я — дорога наша

 Уж пилигримов новых ждет,

И не минет святая чаша

Всех, кто ее не оттолкнет 5.

 

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4, с. 374.

2  В статье «Исполин просыпается!», напечатанной в  110-м листе «Колокола» от 1 ноября 1861 г.

3 Впервые опубликовано в 102-м листе «Колокола» от 1 июля 1861 г. Написана при участии Н. Н. Обручева. В обсуждении ее основных положений принимали также участие Н. А. Серно-Соловьевич,,А. А. Слепцов, М. Л. Налбандян.

4 В стихотворении «Милый друг, я умираю...»  (см.: Добролюбов Н. А. Поли собр. стихотворений. Л., 1969, с. 123).

5 Добролюбов Н. А. Еще работы в жизни много...  (там же, с. 113-114).

48

 

Но какой бы значительной ни была деятельность Герцена, Ога­рева, Чернышевского и Добролюбова, все же подлинный размах революционной борьбе, новые стимулы к поискам в теории, в раз­работке социалистического идеала и — особенно — путей его осу­ществления в России придали со времени первой революционной ситуации десятки их талантливых учеников, соратников и последо­вателей, сотни и тысячи менее известных и безвестных участников освободительного движения. В годы революционной ситуации рядом с Герценом, Огаревым, Чернышевским и Добролюбовым, в строй беззаветных бойцов за народную свободу встают такие блестящие социалистические публицисты, как М. Л. Михайлов, Н. В. Шелгунов, Н. А. Серно-Соловьевич, Г. Е. Благосветлов, Д. И. Писарев, такие деятели революционного подполья, как П. Г. Заичневский, П. Э. Аргиропуло, В. А. Обручев, А. А. Слепцов, Н. И. Утин. В эти же годы, бежав из сибирской ссылки, вернулся к политической деятельности М. А. Бакунин, вошли в революционное движение П. Л. Лавров, В. В. Берви-Флеровский, Н. В. Соколов, сформировались революци­онные и социалистические убеждения П. Н. Ткачева, В. А. Зайцева, П. А. Кропоткина, А. П. Щапова, И. А. Худякова, Н. Я. Николадзе, К. С. Калиновского, М. Л. Налбандяна и др. Можно даже сказать, что почти все крупные деятели освободительного движения после­дующих двух десятилетий, внесшие определенный вклад в развитие, разработку и распространение социалистической мысли в России, в той или иной мере были деятелями 1861 г. И уже в период первого натиска российских революционеров на самодержавие большинство из них проявили себя довольно заметно.

С падением в 1861 г. крепостного права условия существования, интенсивность и формы проявления социалистических идей и действий изменились коренным образом.

Возникло организованное подполье. Это уже были не только отдельные кружки, периодически существовавшие в обеих столи­цах, причем, как правило, недолго. Теперь это была уже сеть круж­ков, и не только в Петербурге и Москве, но и во многих крупных городах Российской империи, сеть, имевшая тенденцию к устойчи­вости и к консолидации, к формам совместной работы, с центральными органами во главе, целые общества, самое заметное из кото­рых _ «Земля и воля» 1861 — 1863 гг. Подполье стало неуничтожи­мым, его существование — непрерывным, оно сохранилось даже в периоды самой жестокой реакции.

Конечно, не стоит преувеличивать ни многогранности, ни органи­зованности, ни сознательности, ни социалистичности в деятельности вновь возникшего революционного подполья, но нельзя не заметить уже в первый же пореформенный год ростки почти всех тех видов подпольной работы, которые в последующем были развиты револю­ционерами-социалистами.

Революционному подполью уже было мало пропаганды социали­стических и демократических, атеистических и материалистических идей в легальной печати, прежде всего в «Современнике» и «Русском

49

 

слове», какой бы большой размах она ни приобретала, какой бы талантливой и содержательной ни была. Подполью мало было и вольной русской печати за границей, какой бы многообразной и мощ­ной она ни являлась, как бы широко она ни распространялась в Рос­сии. Возникает собственная, подпольная печать, ставшая существен­ным фактором освободительного, в том числе и социалистического, движения в пореформенное время.

Поначалу эта печать копировала для своих нужд произведения заграничной вольной печати (номера «Колокола», отдельные изда­ния Герцена и Огарева), отдельные произведения социалистов Западной Европы. Так поступали, например, в начале своей деятель­ности московские кружки — «Библиотека казанских студентов» и особенно группа П. Г. Заичневского и П. Э. Аргиропуло. Но вско­ре возник особый род социалистической подпольной печати — прокламации-программы и даже прокламации-журналы. Обращен­ные к различным слоям населения — к «обществу» (имелись в виду образованные слои), к крестьянам, к солдатам, к офицерам, к моло­дежи и даже к верующим, эти прокламации представляли собой поистине небывалое ранее явление общественной жизни и литера­туры.

Необходимость воздействия на широкие слои населения законо­мерно породила и множество иных форм деятельности революцио­неров, причем поиски здесь велись преимущественно в двух на­правлениях.

Первое из них связано с использованием легальных форм для пропаганды социалистических идей: пропаганда в многочисленных студенческих землячествах, кассах взаимопомощи, кухмистерских, книжных магазинах, читальнях, культурно-просветительских об­ществах и т. д. Известно, к примеру, использование в целях пропа­ганды воскресных, школ для детей и взрослых из «простого народа», а также такой организации, как «Шахматный клуб».

Второе направление — открытые, публичные заявления своих убеждений и прямая агитация с целью поднять на борьбу новые силы, особенно из студентов, крестьян, солдат (один из приме­ров — выступление П. Г. Заичневского летом 1861 г. перед крестья­нами Мценского уезда с призывом идти в города и запасаться оружием). Нередко это делалось во время актов протеста против произвола местных властей, правительственного террора. Напомним в этой связи о речи А. П. Щапова 16 апреля 1861 г. на панихиде в Казани по расстрелянным участникам бездненского крестьянского восстания, в которой он указывал на «демократических конспиратов» как на народных пророков и выражал надежду, что «земля воззовет Народ к восстанию и свободе...» 1. Напомним и о речи П. Г. Заичневского 17 марта 1861 г. на панихиде в Москве по расстрелянным участникам демонстрации в Варшаве: в ней он при-

 

1  Щапов А. П. Речь во время панихиды по убитым крестьянам в с. Бездне.— В сб.: Шестидесятники. М., 1984, с. 355.

50

 

зывал поляков «идти под одним общим знаменем» — «...будет ли это красное знамя социализма или черное знамя пролета­риата» 1.

Разумеется, было бы упрощением считать, будто развитие уто­пического социализма в России в пореформенный период целиком определялось нуждами подполья, революционно-освободительного движения вообще. Но вместе с тем было бы не меньшей ошибкой отрицать следующий бесспорный факт: теоретические поиски в оте­чественном утопическом социализме 60—80-х годов сосредоточива­ются на практических путях перестройки настоящего на социали­стических основах. «Полное теоретическое изложение системы из­вестного быта, основанного на известном принципе,— вещь необхо­димая,— писал Н. Г. Чернышевский в «Очерках из политической экономии (по Миллю)» (в разделе «Собственность», не пропущен­ном цензурой для июньской книжки «Современника» за 1861 г.),— нужно же знать, что в самом деле хорошо и справедливо, а сверх того, у кого не уяснены принципы во всей логической полноте и по­следовательности, у того не только в голове сумбур, но и в делах чепуха. Но, если были на свете гениальные мыслители (и Черны­шевский называет их ниже: Сен-Симон, Фурье, Оуэн.— Ред.) и наш­ли себе достойных учеников и приобрели популярность, то ведь на­добно же положить, что или сами они, или некоторые из учеников их догадались же, кроме этих рассуждений об отвлеченной теории, поговорить и о возможном в современной действительности» 2. И да­лее, намекая на цензуру, Чернышевский писал, что он не имеет возможности «говорить о всех таких предложениях, имеющих в виду границы возможного для нынешней эпохи», ни «перечислить много таких программ», это-де «и лишнее было бы», «потому что в существенном все они сходны» 3; тем не менее отсюда совер­шенно логично следовал вывод о том, что именно эти «предложе­ния» и такие «программы» относятся к «вопросу, занимающему нас» 4.

Таким образом, самый важный и самый больной вопрос всякой утопически-социалистической теории — вопрос о соотношении идеала и действительности — в условиях пореформенной России должен был сойти и уже действительно сходил с высот абстрактно-теоретических размышлений на уровень прикладной разработки и, что не менее важно, практической проверки. Это означало значи­тельный шаг вперед в эволюции утопического социализма в России. Шаг этот состоял во введении проблем революции, ее стратегии

 

1 Заичневский П. Г. (Речь...).— В сб.: Связи революционеров России и Поль­ши XIX — начала XX в. М., 1968, с. 76. (Это наиболее полный список речи Заичнев­ского; опубликован в статье: Бакулич В. Б. Речь П. Г. Заичневского о русско-польском сотрудничестве.)

2 Чернышевский Н, Г. Поли. собр. соч., т 9, с. 354—355. Раздел «Собственность» впервые был напечатан за границей в 1870 г.

3 Там же, с. 355.

4 Там же, с. 354.

51

 

и тактики в саму ткань социализма. Отечественные социалисты вплотную занялись тщательным, детальным рассмотрением, применительно к наличной действительности того или иного периода, таких вопросов, как движущие силы, характер революции, соотноше­ние экономических и политических задач, программы-максимум и программы-минимум, пропаганды и организации, политики и нрав­ственности и тому подобных вопросов, которые ранее считались по общему правилу не относящимися к составу теории социализма. Теперь они, такие вопросы, стали неотъемлемой частью этой теории, более того, такой ее частью, из-за которой постоянно велись споры между различными социалистами, из-за разного толкования которой они расходились, раскалывались, делились на направления, общест­ва, кружки, партии.

Да и невозможно было социалистам России 60—80-х годов достичь единства по этим вопросам, составляющим сердцевину про­блемы соотношения идеала и действительности,— потому невоз­можно, что, как показала история утопического социализма, и не только в России, но и в Западной Европе (вспомним, кстати, о бабувизме и бланкизме и других направлениях революционного домарксистского социализма), вопросы эти в рамках социального утопизма в принципе не решаются. Не случайно на протяжении всей истории утопического социализма в России 60 — начала 80-х годов его представители, фигурально выражаясь, мечутся между идеалом и действительностью, отдавая в своих теоретических разработках предпочтение то одному, то другому, пытаясь рассматривать пути социалистического преобразования существующей российской дей­ствительности (равно как и его средства и орудия) то преимущест­венно через призму идеала, то исходя лишь из действительности.

Характерно, что в первый год после реформы 1861 г. в период революционной ситуации, в атмосфере крестьянских и студенческих волнений, когда господствовало ожидание близости крестьянского восстания, для которого даже дата была определена — лето 1863 г., социалистические идеалы у российских демократов как бы отошли на второй план. Во всяком случае, в таких прокламациях, как «Ве­ликорусе» (да и в «Ответе «Великоруссу» Н. А. Серно-Соловьевича) и «К молодому поколению», об этих идеалах речь практически не идет. То же самое даже и в неопубликованных прокламациях «Бар­ским крестьянам от их доброжелателей поклон» Чернышевского и «Русским солдатам от их доброжелателей поклон» Шелгунова и Михайлова и в несохранившемся печатном сокращенном варианте ее под названием «К солдатам». «Границы возможного для нынешней эпохи», как об этом писал Чернышевский, в них очерчены лишь во­круг справедливого решения крестьянского вопроса, иначе говоря, их содержание не выходит, в сущности, за границы общедемократи­ческих требований.

По каким бы соображениям ни проводилось это ограничение це­лей и задач освободительного движения, ситуация парадоксальная: ведь некоторые из авторов упомянутых выше прокламаций в легаль-

52

 

ной печати выражали вполне социалистические стремления. Воз­можно,  что  дело  было  здесь  не  только  в одной тактике  или  в границах возможного», но и в возможностях самого социалистического  утопизма  как  типа  мировоззрения.   Иначе  как объяснить, почему,  когда речь заходила о путях коренного  преобразования существовавших тогда отношений, этот разрыв, так сказать, между революционностью и социалистичностью в тех же произведениях обнаруживался снова, но уже как бы в перевернутом виде. Так, в прокламациях при решении ближайших задач мы видим радикальную проповедь насильственной революции, вплоть до уничтожения дворянского сословия и царской семьи (как это было провозглашено прокламации Шелгунова и Михайлова «К молодому поколению») установления народовластия с республиканскими или полуреспубликанскими (конституционная монархия) политическими формами. легальной же печати — социалистическое решение социальных задач путем таких мер, как просвещение, нравственное воспитание и т.п., где в центре общественного идеала — так или иначе понимаемая ассоциация, построенная на началах равенства и справед­ливости.

Конечно, в подцензурной печати не скажешь того, что можно прямо сформулировать в прокламации. Между легальной и нелегальной литературой было определенное разделение функций. И, в кон-е концов, статьи М. Л. Михайлова по женскому вопросу высоко ценились современниками не столько за высказанные в них и проис­текающие из социалистических представлений автора требования знакового для лиц обоего пола воспитания и образования, равного права на труд, на участие в науке и искусстве и т, д., сколько за вытекающую из общего смысла этих статей идею коренного преобразования данных семейных и общественных отношений как непременного условия перехода к социализму и, пожалуй,  еще более за указание на трудности этого перехода. Ведь М. Л. Михайлов писал, «светлый идеал будущего счастья общества начинает владеть мыслью даже лучших людей нашего времени часто только после тяжкой борьбы с господствующим злом и неправдой» 1.  Равным образом и статья Н. В. Шелгунова «Рабочий пролетариат в Англии и во Франции» вызвала большой интерес, т. к. привлекла внимание читателей к вопросу о положении рабочего класса; детально знакомила российское общество с его положением в развитых капиталистических   странах.   (Следует  отметить,   что   в   своей   статье М.В. Шелгунов опирался на книгу Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии».) Именно поэтому Шелгунова и стали называть «творцом рабочего вопроса в России», а Михайлова — соответственно «творцом женского вопроса».

Включение в ткань размышлений и творчества отечественных социалистов вопросов практического преобразования существующей российской действительности предъявляло, естественно, повы-

 

1Михайлов М. Л. Соч. М., 1958, т. 3, с. 430.

53

 

шенные требования и к самой теории социализма. Необходимость перейти от общетеоретического рассмотрения проблемы отношений между идеалом и действительностью и призывов к анализу настоя­щего как реальной исходной основы будущего (все это мы наблю­даем уже у отечественных социалистов 40—50-х годов),— необхо­димость перейти  от  этого  к детальному  изучению  окружающей действительности и возможно более конкретному определению пу­тей ее преобразования на социалистических основах привела к изу­чению и освещению в социалистической журналистике таких поисти­не наболевших вопросов, как крестьянский, рабочий, женский, на­циональный и т. п. Предлагаемые решения этих вопросов вошли в программы  революционных  организаций  и  прежде  всего   нашли отражение  в прокламациях; например,  «женский  вопрос»  вошел в одну из первых прокламаций-программ вполне коммунистичес­кого  характера — в прокламацию  П.  Г.  Заичневского  «Молодая Россия».

В начале 60~х годов, в ожидании всеобщего крестьянского вос­стания, которое все не начиналось, участники социалистических кружков занялись организацией своих рядов, консолидацией в тай­ные общества (самым значительным из них и стала «Земля и воля»), В это же время всё активнее идет процесс размежевания их с либера­лами. Да и «прокламационная война» с правительством все более приобретала социалистическую окраску. Еще недавно некоторые из либералов, будучи политическими реформаторами, заигрывали с идеями социалистов 1. Теперь, отбрасывая прежний идеологический наряд, вступая в борьбу с социализмом и социалистами, они неиз­бежно переставали быть и демократами, тем более революционера­ми. «Последнее,— писал П. Ф. Николаев в 1885 г.,— представляет характернейшее обстоятельство, определявшее прежде, определяю­щее теперь и имеющее впредь определять все течение русской мысли. Не быть для русского социалистом — значит не быть и революцио-

 

1  Вот пример такого заигрывания. В  1861 г, в рецензии на русский перевод книги   Бруно   Гильдебранда   «Политическая   экономия   настоящего   и   будущего» буржуазный публицист И. Бабст писал: «Еще недавно слово социализм произно­силось у нас шепотом; оно было изгнано из литературы, его боялись произносить с кафедр, и отсюда проистекало, как и всегда, то печальное явление, что все броси­лись на запрещенный плод, каждый ловил жадно социальные брошюры, и кто громче кричал  о  социализме,  кто  громче  его  проповедовал,   конечно,  благодаря  какой-нибудь запоздалой брошюре, потерявшей всякое значение в Европе, тот считался передовым человеком. Слава богу, теперь можно говорить спокойно и безбоязненно о социальных реформах... Социализм и социальные теории — это великий совре­менный исторический факт. Отвергать его значение и смешно и дико, и в этом-то состоит   великая   ошибка   большинства   представителей   господствующей   школы политической экономии... Нисколько не увлекаясь утопиями социалистов, мы все-таки должны сознаться, что общее сочувствие всегда и везде будет на их стороне, потому что они впервые указали на слабые стороны современной промышленной жизни, на бедствия миллионов людей и подняли завесу будущности, которая может грозить европейскому обществу, ежели оно не позаботится об изменении коренных основ своего быта. Тут-то и заключается вся положительная заслуга социалистов» (Вестник промышленности, 1861, т. 11, № 2, с. 53—55).

54

 

нером. С другой стороны, невозможно быть социалистом, не будучи революционером. В этом лежит характерное различие истории сов­ременной России от истории Европы» 1.

VIII

С момента соединения утопического социализма с освободитель­ным движением разночинной демократии социалистические идеи и революционная практика выступают в одном общем потоке.

Характерной особенностью социалистической мысли в России периода 1861 —1866 гг. было то, что она представляла собой все же нечто целое, хотя по преимуществу неоформленное; при всем много­образии трактовок и мнений внутренняя дифференциация различ­ных течений внутри отечественного социализма была еще относи­тельно незначительной. Упоминавшийся выше П. Ф. Николаев с большим основанием называл этот период в истории социализма s России «синтетическим»: «Время анализа не наступило... Анализ наступил с реакцией и разочарованием» 2.

Но и в этот период цельность социалистического учения, проч­ность социалистической традиции по отношению к предшествен­никам по крайней мере дважды подвергалась испытаниям среди нового поколения революционеров: в первый раз весной 1862 г., когда после майских пожаров реакция перешла в наступление: были арестованы Н. Г. Чернышевский и Д. И. Писарев, приостано­влены журналы «Современник» и «Русское слово», прекращена деятельность «Шахматного клуба» и т. д.; во второй — в конце 1863 — начале 1864 г., после подавления восстания в Польше, Литве, Белоруссии и Правобережной Украине и самоликвидации «Земли и воли». В обоих случаях среди социалистов возникли горячие споры и путях и средствах преобразования России.

В первом случае полемика развернулась по поводу прокламации «Молодая Россия», в которой П. Г. Заичневский выступил с критикой всех оппозиционеров и политических публицистов  (и прежде всего с позиций А. И. Герцена и кружка «Великорусса») за отсутствие

определенных принципов, «на которых должно построиться новое общество», за «пустое... либеральничанье» 3. Изложив собственно социалистическую программу, он высказался за якобинский, по существу,  бланкистский путь осуществления революции в России, инициатива которой должна принадлежать революционной молодежи и войску 4.   Прокламация   взбудоражила   революционное   подполье, всколыхнула все общество. Все, кто только мог и хотел высказаться

 

1  Николаев   П.   Ф.   Очерк    развития    социально-революционного    движения в России.— Литературное наследство. М., 1977, т. 87, с. 418.

2  Там же, с. 414.

3 Заичневский П. Г. Молодая Россия.— В сб.: Народническая экономическая литература. Избранные произведения. М., 1958, с. 104.

4 См. там же, с. 106—107.

55

 

по ее поводу, высказались — как в легальной, так и в нелегальной и заграничной печати. Из этих отзывов особенно примечательны выступления Герцена в «Колоколе» (статьи «Молодая и старая Рос­сия», «Журналисты и террористы») и авторов прокламации «Предо­стережение». «Говорить чужими образами, звать чужим кличем,— писал Герцен, считая «Молодую Россию» произведением «юношей-фанатиков»,— это непонимание ни дела, ни народа; это — неуваже­ние ни к нему, ни к народу. Ну есть ли тень вероятия, чтобы народ русский восстал во имя социализма Бланки...» «Децентрализация — первое условие нашего переворота, идущего от нивы, от поля, от деревни. Народу надо проповедовать не Фейербаха и не Бабефа, а понятную для него религию земли» 1. «Революционная партия ни­когда не бывает в силах сама по себе совершить государственный переворот,— говорилось в «Предостережении».— Пример тому — многочисленные попытки парижских республиканцев и коммуни­стов, которые всегда так легко подавлялись несколькими батальона­ми солдат. Перевороты совершаются народами...» 2

В этой полемике обнаружилось, что в утопическом социализме в России возникло бланкистское течение, получившее позднее в на­родничестве развитие в лице так называемого русского якобинизма (или «бланкизма») П. Н. Ткачева. В ней вместе с тем более отчет­ливо выявились слабые стороны и ограниченность «крестьянского социализма», особенно уязвимость позиции тех его выразителей, которые ожидали народной революции в ближайшем будущем. Когда же ожидаемого летом 1863 г. народного восстания не произошло и через год было подавлено восстание в Польше, Литве, Белоруссии и на Украине, эта уязвимость стала приобретать кри­зисные черты. Вместе с фактическим свертыванием деятельности подполья, с прекращением «прокламационной войны» с самодержа­вием, с уменьшением практической роли деятельности вольной русской прессы за границей в рядах революционеров-социалистов стали заметны явления разброда, в их мировоззрении началась сумя­тица идей, получившая и определенное литературное выражение в

печати.

Настроения того времени — рубежа 1863—1864 гг.— получили яркое отражение, в частности, в статье М. Е. Салтыкова-Щедрина «Несколько слов о современном состоянии русской литературы во­обще и беллетристики в особенности» (Современник, 1863, № 12, хроника «Наша общественная жизнь»). Там говорилось: «Предпо­ложим, читатель, что путем наблюдения, размышления и размена

 

1  Колокол, 1862, № 23, с. 12—13.

2  Цит.   по:   Казьмин   Б.   П.   Из   истории   революционной   мысли   в   России. Избранные труды. М.,  1961, с. 275. Правда, авторы «Предостережения», объявляя себя людьми, любящими «народ настолько, чтобы не покинуть его, когда он сам, без нашего возбуждения ринется в борьбу», умоляли публику, чтобы она помогла им в их «заботах смягчить готовящееся в самом народе восстание», ибо, писали они, «нам жаль   образованных   классов;   просим   их   уменьшить   грозящую   им   опасность» (см. там же).

56

 

мыслей ты дошел до некоторых положений, совокупность которых составляет твой так называемый идеал. Предположим даже, что это... идеал поистине честный, могущий дать действительное мерило для оценки явлений. Обладая своим сокровищем, ты мыслишь идти твердой стопой по жизненному пути... Но увы! практика на каждом шагу разбивает твой идеал, и даже не идеал собственно, а, что всего обиднее, разбивает его отношения к действительности. ...С разби­тием идеала примириться можно... но примириться с бессилием, но признаться себе, что сам-то я молодец, да вот руки, ноги у меня связаны, не позволяет ни самолюбие, ни здравый смысл... «Гос­поди! да где я? да что со мной делается?» — придется беспрестан­но восклицать каждому искателю идеалов в этом море яичницы, каковым представляется жизнь, не выросшая еще в меру естествен­ного своего роста» 1.

Условия для осуществления идеала в действительности (конеч­но, имеется в виду социалистический идеал и российская действи­тельность) еще не созданы — таков один из итогов размышлений Салтыкова-Щедрина. Ставя вопрос: «Нет ли в самой жизни чего-то такого, что ставит разделяющую черту между идеалами человека, с одной стороны, и практическою, живою его деятельностью, с дру­гой?» 2 — публицист на ряде примеров подводил читателей к призна­нию того, что «бывают такие моменты в истории человечества, когда. массы самым странным и грубым образом ошибаются насчет своих собственных интересов, когда они являют собой жалкую зави­симость и самое горькое неразумие», и что «в это время многое уп­раздняется, а преимущественно упраздняются именно те представ­ления и понятия, которые заключают в себе семя жизни и залог об­щественного прогресса» 3. Считая, что «семя это не может до конца погибнуть», что оно «сохраняется в меньшинствах», вынужденных идти как бы наперекор мнению народных масс, Салтыков-Щедрин полагал тем не менее, что в его время, при данных условиях «всякое поползновение создать что-либо целое и гармоническое должно сопровождаться постоянною неудачей и что попытки этого рода могут представлять лишь искомое, которого достижение составляет задачу более или менее отдаленного будущего» 4. Как видим, вы­вод, к которому приходит мыслитель, отличается суровой трез­востью, но в том-то и дело, что эта реалистическая трезвость никак не могла удовлетворить большинство его современников-социа­листов.

В январе 1864 г., обращаясь к той же проблеме в статье «Естест­вознание и народная экономия» (Русское слово, 1864, № 1), А. П. Щапов утверждал: «...в литературе нашей одни идеалы сме­няются другими, одно направление быстро чередуется с другим.

 

1Салтыков-Щедрин М. Е. Литературная критика. М.,  1982, с. 82.

2 Там же, с. 83.

3 Там же, с. 8.5.

4 Там же, с. 85, 87.

57

 

Каждая новая книжка журнала приносит в провинцию разнообраз­ные и глубокие идеи, которые так и остаются идеями, без всякого приложения к жизни. Жизнь тащится сама по себе, а надежды и стремления мыслящих людей — сами по себе... Подумаешь да вгля­дишься... и невольно задаешься вопросами: да в идеалах ли, в тео­риях ли заключается та искомая сила, которая должна пробудить и обновить громадный мир русского народа?.. Пора уничтожить этот вредный, неестественный дуализм умственный и бытовой, эту, так сказать, аристократию мысли, знания, просвещения — в меньшин­стве, отрешенном от дела народного, и эту демократию невежества, суеверия и рутины — в громадных массах работящего люда, не знающего и не понимающего идей и теорий меньшинства. Если оста­вить это раздвоение в обществе и на будущее время, то светлой силе меньшинства будет постоянно противодействовать темная сила боль­шинства, и всякое движение вперед сделается невозможным» 1. Следовательно, проповедуя идеалы и идеи в меньшинстве, нужно «скорее открывать и указывать и практические пути и способы для развития и распространения реального просвещения в рабочих массах» 2. Такую задачу ставит Щапов.

Еще два года назад он в духе общинного крестьянского соци­ализма писал (в статье «Сельская община» — Век, 1862, №  I—6): «Пора, пора!.. Нам, разъединенным сословными предрассудками и ненавистями, разрозненными отвлеченными теориями... нам нужен освежительный,  оживляющий,  примиряющий  дух  мира,  мирской социальной жизни, мирского социализма...  Нам нужен крестьян­ский  мирской  такт,  артельный дух,  мирской  ум-разум  и умение в устройстве, деловодстве наших ассоциаций» 3. Теперь же Щапов утверждает, что «не идеалы и, вообще, не теоретический путь, а эко­номический утилитаризм есть, на первой поре, лучший путь для того, чтобы мало-помалу ввести рабочие массы в естественнонаучную область реализма» 4. Он проповедует о том, что нужны фабрики и заводы, устроенные на рациональных, естественнонаучных осно­вах, с училищами при них, разнообразные экономические ассоциа­ции. По его мнению, никакими историко-юридическими и админи­стративными мерами нельзя добиться того, чтобы «не было бедных, голодных и, следовательно, неразвивающихся людей»; это возможно лишь с помощью «естественнонаучных ключей и руководств к раз­нообразным кладовым и мастерским экономии природы» 5. Теперь уже  не  «Пора,  пора!»  восклицает Щапов,  а  нечто  совсем  иное: «работы этой хватит на несколько веков», но «без этой страдной работы мы не выйдем, из этих болот, над которыми блестят блуждаю­щие огоньки, освещая собою непроглядную тьму и тину, лежащую на дне...» 6.

 

1  Цит. по: Шестидесятники. М., 1984, с. 358.

2   Там же.

3  Цит. по: Народническая экономическая литература, с. 114—115.

4   Шестидесятники, с. 359.

5  Там же, с. 364—365.

6  Там же, с. 359.

58

 

А вот как отреагировал на сложившуюся ситуацию Д. И. Писа­рев: «Конечная цель лежит очень далеко, и путь тяжел во многих отношениях,— писал он в статье «Цветы невинного юмора» (Рус­ское слово, 1864, № 2),— быстрого успеха ожидать невозможно; но если этот путь к счастью, путь умственного развития, оказы­вается необходимым, единственно верным путем, то это вовсе не зна­чит, чтобы исключить из истории все двигатели событий, кроме опытной науки. Народное чувство, народный энтузиазм (читай: народная революция.— Авт.) остаются при всех своих правах; если они могут привести к цели быстро, пускай приводят» 1. Последнее уточнение — это уже в адрес М. Е. Салтыкова-Щедрина, который в № 1 «Современника» за 1864 г. упрекнул сотрудников «Русского слова» в том, что они признают только путь опытной науки.

Полемика между «Современником» и «Русским словом», развер­нувшаяся после спада революционной волны, полемика, в которой обе стороны обвиняли друг друга в отступлении от идей Н. Г. Чер­нышевского, была наглядным и самым серьезным проявлением в легальной печати кризиса в утопическом социализме России середины 60-х годов. Не стоит думать, будто полемизировали какие-то два противостоящих друг другу направления в револю­ционной демократии, персонифицированные в сотрудниках этих двух журналов. Линия раздела пролегла не только между этими печатными органами, но и через них, отделяя социалистическое течение в общественной мысли в России, с одной стороны, от либерализма, а с другой — от иллюзий скорого и сравнительно легкого социалистического преобразования в России.

Эта полемика знаменовала собой тенденцию к трезвому социаль­ному реализму, наиболее ярко выраженную Д. И. Писаревым, у которого к тому же отсутствовали такие непременные атрибуты народничества, как безусловная вера в социалистические потенции крестьянства, в общинный уклад сельской жизни как зародыш социализма и т. п. В этом отношении Писарев развивал реалистичес­кую линию Н. Г. Чернышевского. «Местные и временные условия нашей русской жизни,— писал он в статье «Нерешенный вопрос» (Русское слово, 1864, № 10),— заявляют свои определенные требо­вания, и русский реалист не может оставлять их без внимания» 2.

В сущности, ту же мысль выразил Н. А. Серно-Соловьевич в письмах к А.И. Герцену и  Н. П. Огареву из Алексеевского равелина Петропавловской крепости (написано в первой половине 1864 г.): «На общее положение взгляд несколько изменился. Почва болотистее, чем думалось... Дитя (т. е. социальная революция.— Авт.)  будет, но должно созреть,— продолжал Серно-Соловьевич.— Это досадно,  но все же лучше  иметь ребенка,  чем ряд выкидышей. Природа  вещей  не  уступает своих  прав.  Но в умственном  мире

ее можно заставить работать скорее или медленнее» 3.

 

1Писарев Д. И. Соч. М., 1955, т. 2, с. 364.

2Там же, т. 3, с. 68. Настоящее, авторское название статьи: «Реалисты».

3Серно-Соловьевич Н. А. Публицистика. Письма. М., 1963, с. 265.

59

 

Вот эта тенденция «заставить работать скорее» (конечно, ско­рее, а не медленнее) «в умственном мире», когда «дело» не ждет, рушится,— отличительная черта развития отечественной социа­листической мысли в кризисные моменты освободительного дви­жения. Она проявилась не только в легальной печати, но и в лите­ратурной деятельности эмиграции. Особо острое выражение она получила в спорах А. И. Герцена с деятелями так называемой молодой эмиграции 1, добивавшимися превращения «Колокола» в общеэмигрантский орган, не только теоретический и пропа­гандистский, но и организующий революционное движение в России.

Здесь уместно отметить, что не просто массовая, но все более внутренне организованная российская революционная и социалисти­ческая эмиграция (ставшая затем постоянным фактором в освободительном движении России вплоть до 1917 г.) образуется именно в это время. Представители «молодой эмиграции», собравшиеся в декабре 1864 г. на съезд в Женеве (А. А. Серно-Соловьевич и др.), упрекали Герцена (он участвовал в этом съезде) в уступках либерализму, в политической непоследовательности, противопостав­ляя его Чернышевскому. При этом многие из «молодых штурманов будущей бури», как называл их Герцен2, особенно их вожаки (А. А, Серно-Соловьевич, Н. И. Утин), не отличались пониманием сути позиции Герцена вообще, не замечали положительных сдвигов в его деятельности в направлении к революционному решению соци­ального вопроса в России. «В некоторых случаях они были отвле­ченно правы,— замечал Герцен,— но сложного и запутанного процесса уравновешенья идеала с существующим они не брали в расчет и, само собой разумеется, свои мнения и воззрения прини­мали за воззрения и мнения целой России» 3.

Один из представителей революционных «птенцов» (выражение Герцена) — Н. Я. Николадзе в письме из Парижа от 12 июня 1865 г. просил Н. П. Огарева принять «к сведению»: «...молодое поколение, проникнутое мыслью о необходимости общественной инициативы и самодеятельности... не было удовлетворено вами...». Но как его удовлетворить? «Для этого нужны не только «истори­ческие монографии» и «теоретические статьи», а прежде всего и главнее всего, так сказать, «учебники»...», ибо, по словам Нико­ладзе, разночинная молодежь «действует по инстинкту, потому что в непроницаемой тьме, в которой она находится, иначе почти и невозможно действовать» 4.

 

1  Подробнее об этом см.: Казьмин Б. П. Герцен, Огарев и «молодая эмигра­ция» в его книге: Из истории революционной мысли в России. Избр. труды. М., 1961; Рудницкая Е. Л. Русская революционная мысль. Демократическая печать 1864— 1873. М., 1984.

2  См.: Герцен А. И. Собр. соч., т. 11, с. 341.

3 См. там же.

4 Литературное наследство. М., 1955, т. 62, с. 408, 409.

60

 

Подобный этому революционно-утилитарный, узкопрагматичес­кий подход к социалистической теории отличал многих социа­листов-практиков. Для них прежде всего и были написаны «Част­ные письма об общем вопросе» Н. П. Огарева и работа Л. И. Мечни­кова «Прудонова «Новая теория собственности» 1, проникнутые идеей «общинного социализма» в противовес западноевропейскому. Модели «русского социализма», выдвинутые Огаревым и Мечни­ковым, предвосхищали в известной мере идеи позднейшего народ­ничества с его отрицанием буржуазного характера развития России. Но, пожалуй, более всего революционной молодежи в самой России импонировали в то время идеи Чернышевского из романа «Что делать?», давшего толчок новым поискам и в теория, и в социалистическом движении. Как призыв к ним звучали его слова: «....ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно... Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переноси­те из него в настоящее, сколько можете перенести: настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь г: нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее все, что можете перенести» 2.

Таким призывом заканчивался рассказ светлой красавицы из «Четвертого сна Веры Павловны» — рассказ о чудесном грядущем

царстве, где «всякое счастие, какое кому надобно», где «все живут, как лучше   кому   жить»,   где   «всем   и   каждому — полная   воля, вольная воля» 3. А написал эти слова один из самых трезвых мыслителей     России   XIX  в.,  многократно  и  зло  иронизировавший  по поводу всяких «фантазий» и  «идиллий»  относительно устройства общественного быта!

После опубликования романа в «Современнике» (1863, № 3—5) в жизненный обиход разночинной молодежи бурно стали входить различные формы производственных артелей и товариществ, быто­вых коммун. Наиболее известной из последних была так называемая знаменская коммуна в Петербурге, организованная сотрудни­ком «Современника» — писателем В. А. Слепцовым, бывшая предметом многочисленных издевок реакционной печати. Удивляться тут sie приходится, ибо все это «коммунальное движение» в России 60-х годов расценивалось и самими его участниками, и системой политического надзора как практическое осуществление социали­стических и коммунистических идей.

Идея коммун (артелей) нашла широкое воплощение в деятель­ности революционной организации Н. А. Ишутина — И. А. Худя­кова, самой крупной организации подполья середины 60-х годов. Ей принадлежат попытки осуществления коммуны наборщиц,

 

1 Колокол, 1866, л. 218, 219, 221, 225, 226 (от 15 апреля, 1 мая, 1 июня, 1 и 15 августа)

2 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 11, с. 283—284.

3Там же, с. 283.

61

 

переплетной артели, швейной мастерской, ватной фабрики на артельных началах, издательской артели. Замышляли также ишутинцы организацию артельного завода и создание сельскохозяйст­венной ассоциации. Некоторые из осуществленных ими артелей вместе с бесплатными школами активно использовались в целях социалистической пропаганды и для прикрытия конспиративной деятельности 1.

С данным артельным движением, размеры которого и, главное, коммунистическое содержание вряд ли стоит преувеличивать, естественно, сопрягался большой интерес, который передовая российская журналистика проявляет в это время к производст­венным и потребительским ассоциациям на Западе, в частности к социальному эксперименту Р. Оуэна в Нью-Ленарке. Доста­точно указать на статью Н. В. Шелгунова «Рабочие ассоциации» (Русское слово, 1865, № 2 и 11), дававшую обзор такого рода попыток, и статью Г. Е. Благосветлова о Р. Оуэне (Русское слово, 1865, № 11).

Вообще, примерно с 1863 г. в социалистической журналисти­ке начинается новая волна переосмысления опыта Западной Евро­пы, особенно по экономическим вопросам. Вместе с тем вновь предпринимаются попытки экономического обоснования социализ­ма. В этом отношении особый интерес представляют статьи Н. В. Со­колова и П. Н, Ткачева.

IX

Репрессивные меры, немедленно последовавшие за неудачным покушением ишутинца Д. Каракозова 4 апреля 1866 г. на царя Александра П, прервали начавшийся было подъем социалисти­ческого движения в России. Высоко вверх поднимается волна «белого террора», символизируя разгул крайней реакции. Прекрати­ла существование организация Н. А. Ишутина — И. А. Худякова, были закрыты журналы «Современник» и «Русское слово», нача­лись разногласия в эмиграции, сначала был приостановлен, а затем и вовсе прекращен выпуск «Колокола», революционное подполье фактически вернулось к прежней кружковщине, на уровень студен­ческих землячеств. Попытки создания более крупных органи­заций, как, например, «Рублевое общество» Ф. В. Волховского и Г. А. Лопатина, очень быстро пресекались правительством.

В 1866—1874 гг. в социалистическом движении и социалис­тической мысли начинают все больше и резче заявлять о себе процессы дифференциации: внутри российского социализма возни­кают и все сильнее размежевываются между собой различные течения, встающие подчас в непримиримые отношения друг к дру­гу. На фоне упадка революционного подполья, свертывания форм

 

1 Подробнее см.: Виленская Э. С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). М., 1965, гл. IV и V.

62

 

и понижения уровня социалистической пропаганды возникают такие явления, как «нечаевщина» и анархизм М. А. Бакунина. На рубеже 60 — 70-х годов вполне оформилось народничество и стало господ­ствующим направлением и освободительного движения, и револю­ционно-социалистической мысли. Главные его идеологи — М. А. Ба­кунин, П. Л. Лавров, П. Н. Ткачев, В. В. Берви-Флеровский и Н. К. Михайловский — как раз в это время выступили с трудами, в которых достаточно определенно выявилось своеобразие их теоретических позиций. Распространение их идей сопровождало начавшийся вскоре новый подъем революционного движения. Этот новый натиск на самодержавие приобрел характер массового «хождения в народ» в 1873—1874 гг. Такова общая схема развития социалистической мысли в 1866—1874 гг.

Было  бы совершенно  неправильно  на основании этой  схемы делать заключение о том, что на первом этапе этого периода, от выстрела Каракозова до Парижской коммуны и процесса «нечаевцев», в  1866—1871.  гг., в развитии социалистической мысли имел

место какой-то застой или даже попятное движение. Скорее, независимо от субъективных желаний ее ведущих представителей и рядовых  сторонников,  она стала получать несколько иное направление в своей эволюции. На место старого крестьянского социализма Герцена   и   Чернышевского,  концептуально   цельного   и  богатого, но теоретически абстрактного, стали приходить теории социализма нового,  «действенного  народничества» 1, в котором  общетеоретические концепции старого народничества конкретизируются в программы непосредственного социального действия 2. Несколько упрощая и  огрубляя  реальную  ситуацию,  можно  даже  сказать,  что именно во второй половине 60-х годов происходит кризис старого народнического социализма, проявившийся, между прочим, в уже упомянутой полемике деятелей «молодой эмиграции» с Герценом по конкретным вопросам социального развития России, соотношения социальных   и  политических  задач  революционного   движения и т. д.

Крайне интересно, что у некоторой части революционной разночинской молодежи неудовлетворенность наличными социалистическими  учениями  проявилась в  своеобразной  тоске  по  теории, так удачно выраженной одним из деятелей «молодой эмиграции», Жуковским, в письме к Огареву от сентября 1867 г. Он предлагал свою собственную программу издания «Полярной звезды», признанной, по его мнению, служить органом по  разработке теории социализма. Цель журнала, считал  Жуковский, должна состоять в разработке того, о чем нужно думать и что нужно узнать, «чтобы с успехом послужить крестьянской революции». Это значит: разъяснить историю «всех учений социализма», «построить целую систему

 

1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 304—305.

2 Подробнее см.: Пантин И. К. Социалистическая мысль в России: переход от утопии к науке. М., 1973.

63

 

жизни социальной на русской общине» и показать «практические попытки Запада, т. е. ныне действующие в Европе ассоциации. Их устройство, их успехи, неуспехи» 1.

Однако соглашение с Герценом и на этот раз не состоялось. Не сразу был удовлетворен и запрос на новую — в смысле: возможно более конкретную, практически-прикладную — теорию социалисти­ческого преобразования России, но работа уже велась и в России, и за границей. В России с 1867 г.— публицистами нового журнала «Дело» Г. Е. Благосветлова, с 1868-го — преобразованных «Отечест­венных записок» Н. А. Некрасова и газеты «Неделя» Н. С. Курочкина и П. А. Гайдебурова. За границей наряду с изданиями Герцена и Огарева — в новых печатных органах эмиграции: «Подпольном слове» М. К. Элпидина и Н. Я. Николадзе (1866), «Современности» Н. Я. Николадзе и Л. И. Мечникова (1868), «Народном деле» Н. И. Утина и др. (1868 — 1870).

Крушение надежд сначала на стихийные, самостийные народ­ные восстания, а затем и попыток вызвать их в крестьянской среде путем каких-то отдельных акций со стороны революционеров-разночинцев поневоле сосредоточивало работу мыслителей-социа­листов конца 60-х годов в двух (впрочем, в своем общем виде уже ранее намеченных идейными вождями революционной демокра­тии 50—60-х годов) направлениях: во-первых, в направлении изучения этого загадочного «сфинкса» — народа, его судьбы и рево­люционных потенций и, во-вторых, в направлении подготовки, формирования и воспитания революционных кадров из среды интел­лигентной, по преимуществу разночинской молодежи, которая эти потенции с очевидностью обнаружила.

Что касается первого направления, то в эти годы происходило интенсивное изучение истории массовых крестьянских движений как в Западной Европе (особенно Крестьянской войны и Реформа­ции в Германии — статьи В. А. Зайцева и П. Н. Ткачева), так и в России (восстаний С. Т. Разина и Е. И. Пугачева, новгородско­го веча и раскола — статьи Н. В. Шелгунова, А. П. Щапова и С. С. Шашкова в «Деле», М. А. Бакунина и Л. И. Мечникова — в заграничной прессе). Наряду с этим предметом пристального анализа становится «народный быт», жизнь провинции, особенно в художественной литературе (Н. А. Некрасов, В. А. Слепцов, Ф. М. Решетников, Н. и Г. Успенские и др.) и в связанной с ней критике и публицистике. В эти же годы В. В. Берви во время своих ссыльных скитальчеств проводил титаническую работу по изучению положения трудящихся масс России (его высоко оцененная Марк­сом книга «Положение рабочего класса в России» печаталась в «Деле» частично по главам и целиком вышла в 1869 г. под псевдо­нимом Н. Флеровский). Необходимо отметить, что результаты всей этой работы хотя и сказались на начавшейся дифференциации различных течений социалистической мысли, не поколебали, одна-

 

1Литературное наследство, т. 62, с. 136—137.

64

 

ко, убеждений большинства социалистов в революционных потен­циях крестьянства. Более того, одна из теорий «действенного на­родничества» — анархическая концепция М. А. Бакунина —по­коилась на тезисе (с которым были согласны и ее антагонисты, сторонники якобинской, или «бланкистской», концепции), что народ является «социалистом по инстинкту и революционером по при­роде» 1.

В общем практически все сходились и в том, что именно рево­люционная разночинская молодежь может и должна разбудить и развить эти социалистические инстинкты народа, дать проявиться его революционной природе.

Разногласия начинались при осмыслении вопроса, как именно это сделать — пропагандой ли социалистических идей в народе, агитацией ли к бунту против власти государства или завоеванием этой власти революционной социалистической партией; споры начи­нались при обсуждении проблемы, что и когда надо предпринять и какими знаниями и качествами должны обладать революционеры-социалисты.

Вокруг вопроса о характере этих знаний и качеств революци­онеров («реалистов» по Писареву, «новых людей» по Ткачеву и работам других публицистов «Дела») и развернулась полемика как в пе­чати, так и в кружках разночинской молодежи во второй половине 60-х годов. Тем не менее начало студенческих волнений 1869 г. застало молодежь не подготовленной к осознанным социальным акциям. У некоторых революционеров, которые формировались в условиях глубокого подполья в период белого террора, господст­вовали идеи нравственного нигилизма, вседозволенности во имя революционного дела, столь характерные для анархистских выступ­лений Бакунина и авантюризма С. Г. Нечаева.

Среди тех, кто противостоял в то время такого рода настро­ениям, в России были молодые Г. А. Лопатин и М. Ф. Негрескул, ссыльный философ П. Л. Лавров, а за границей — Герцен. Его письма «К старому товарищу», ставшие политическим завещанием мыслителя, всего ярче запечатлели его раздумья последних лет жизни о сущности социализма и революции, о возможности и исторической роли их превращенных форм, о принципиальной теоретической порочности и практической вредности квазиреволюционности и псевдосоциализма.

Это произведение имеет своим адресатом революционный авантюризм и анархизм Бакунина. Вместе с тем «К старому товари­щу» — это еще и завет непримиримой борьбы с идеями казармен­ного коммунизма. Опасность этих явлений Герцен почувствовал еще в Западной Европе в середине XIX в. и вполне осознал, позна­комившись с тем, что впоследствии получило название «нечаевщины».

 

1 Бакунин М. А. Избранные сочинения. Пг.— М.,  1920, т. 3, с.  112. Ср.: Ткачев П. Н. Избранные сочинения. М.,  1933, т. 3, с. 90—91.

65

 

Характерно: Нечаев с порога отрицал «лживую экономическую науку», кабинетные измышления «авторитетных умников» и однов­ременно занимался самой откровенной и целенаправленной фети­шизацией «политической мудрости» неграмотного народа. На самом деле, утверждал Нечаев, то, что называется социализмом, не есть нечто новое. Это те стремления, что всегда и везде были присущи массам, для осуществления их только и подымался народ. Мужики всегда и везде вставали, чтобы стереть с лица земли сильно­го, гнетущего, будь он капиталист или барин. Конечно, мужики никогда не занимались измышлением форм будущего общинного быта, но тем не менее они по устранению всего, мешающего им (т. е. после всеразрушительной революции, первого дела, а потому для нас теперь самого главного), сумеют устроиться гораздо осмыс­ленней и лучше, чем то, что может выйти по всем теориям и про­ектам, писанным доктринерами-социалистами, навязывающимися народу в учителя, а главное, в распорядители 1.

С сознательным отказом от формирования ясной положитель­ной платформы, четкого понимания будущего прямо связана беспринципность и идейная неразборчивость Нечаева, его неумение, точнее, нежелание отличать подлинные социальные ценности от мнимых, гуманизма от антигуманизма. Нечаев, в сущности, цинич­но, но вполне убежденно внушал своим соратникам: «Любить народ — значит вести его под картечь» 2. В статье «Главные основы будущего общественного строя» Нечаев декларировал: «Выход из существующего общественного порядка и обновление жизни новыми началами может совершиться только путем сосредоточения все.х средств... в руках нашего комитета и объявлением обязательной для всех физической работы» 3.

В письмах «К старому товарищу», как бы предвидя развитие нечаевщины в самом скором времени, Герцен в качестве одного из главных объектов своей критики избирает именно извращенное представление о социализме и путях к нему. Он пишет о невозможности и недопустимости строить новые, социалистические формы жизни посредством насилия — и в этом его существеннейшее отличие от многих предшествовавших ему домарксистских и немарк­систских социалистов. «Не начать ли новую жизнь с сохранения социального корпуса жандармов?» 4 — иронически обращается Гер­цен к продолжателям линии бабувизма в современной ему общест­венной мысли.

Одна из важнейших идей писем «К старому товарищу» — о сози­дательном, творческом характере грядущей социалистической рево­люции. Дело не только в том, что она есть прежде всего экономи-

 

1 Цит. по: Сватиков С. Г. Студенческое движение в 1869 году.— Наша страна. Исторический сборник. СПб; 1907, с. 238.

2  Цит. по: Коваленский М. Русская революция в судебных процессах и ме­муарах. М., 1923, кн. 1, с. 27.

3 Цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 413.

4  Герцен А. И. Собр. соч., т. 20, с. 585.

66

 

ческий переворот — это для Герцена своего рода социальная азбу­ка. Дело главным образом в том, что социализм, точнее, вводящий его в мир революционный переворот «должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное. Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании» 1.

Мы не станем детальнее раскрывать содержание этой герце-новской работы, высоко оцененной В. И. Лениным 2. Скажем только, что этот замечательный труд — труд-предупреждение, труд-предо­стережение не нашел понимания даже у Огарева 3 и был встречен а штыки С. Нечаевым, противившимся его опубликованию. Не нашел он должного приема и у многих социалистов последующих поко­лений, трактовавших задачу социализма уже и беднее того, как раскрывал ее Герцен.

В условиях, когда на рубеже 60—70-х годов русская револю­ционная эмиграция входила в широкие контакты с международным социалистическим движением (в том числе принимая активное участие в деятельности I Интернационала и впоследствии в боях Парижской коммуны), анархистские идеи Бакунина, его совместная деятельность с Нечаевым нанесли значительный вред не только российскому, но и международному рабочему движению. Расколь­ническая политика Бакунина и созданного им тайного «Альянса» в I Интернационале, беспардонный авантюризм Нечаева, выдавав­шего себя за агента Интернационала, отняли значительные силы этой организации на борьбу с их влиянием.

Разоблачение К. Марксом и Ф. Энгельсом псевдосоциализма и псевдореволюционности левацких доктрин Бакунина и Нечаева,  работы основоположников научного социализма, посвященные раз­витию России и ее революционному движению, имели для последнего и, в частности, для развития отечественной социалистической мысли большое значение. В тесном контакте с Марксом и Энгельсом работали деятели Русской секции I Интернационала Н. И. Утин, А, Д. Трусов и др., которые, хотя и не смогли подняться до научного социализма (оставаясь в целом в рамках народнического мировоз­зрения), все же немало сделали для его пропаганды и для борьбы с влиянием Бакунина и Нечаева.

Что касается развития социалистического движения в самой России с начала 70-х годов, то его деятели находились здесь под

 

1  Герцен А. И. Собр. соч., т. 20, с. 581.

2 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 257.

3 Даже и после смерти Герцена, который в письмах от 20 и 23 сентября 1869 г. высказывал сожаление, что не напечатал «К старому товарищу» (см.: Герцен А. И. Собр. соч., т. 30, ч. I, с. 197, 198), Огарев считал публикацию этой статьи несвоевре­менной.

67

 

значительным влиянием бакунинского варианта народнического социализма. Свою работу в народе, составлявшую существенный прогресс и завоевание социалистического движения этого этапа, они строили в иллюзорной надежде поднять народ на восстание, взбунтовать его. Влияние идеологии бакунизма заметно и на прог­рамме самой крупной организации революционеров-социалистов начала 70-х годов — организации чайковцев, или «Большого об­щества пропаганды» (члены организации впервые выдвинули и осу­ществили идею «хождения в народ»), написанной будущим вождем анархизма П. А. Кропоткиным («Должны ли мы заняться рас­смотрением идеала будущего строя?», 1873 г.). Наряду с проек­том общинного, «безгосударственного» самоуправляющегося строя будущего России она содержала идеи строгой регламентации внутриобщинных отношений. Чайковцы, которые, как и некоторые другие кружки того времени (долгушинцы, например), отвергая нечаевщину, не замечали близости идейных платформ Нечаева и Бакунина.

Заметно влияние бакунизма и на массовое «хождение в народ» 1. «Расцветом действенного народничества было «хождение в народ» (в крестьянство) революционеров 70-х годов» 2,— писал В. И. Ле­нин. «Хождение в народ» охватило 37 губерний в течение 1874— 1875 гг. Число арестованных и привлеченных к дознанию достигло 4 тыс. человек. Это движение, имевшее целями социалистическую пропаганду и народное восстание, было стихийным, неорганизо­ванным.

Однако ошибочно считать, что «хождение в народ» теоре­тически было подготовлено лишь идеями Бакунина. Субъективная социология П. Л. Лаврова и Н. К. Михайловского, их «формулы прогресса», близкая им этико-философская концепция В. В. Берви-Флеровского (равно как и некоторые статьи и работы П. Н. Ткаче­ва) оказали на них не меньшее влияние. Так что у истоков дви­жения «блестящей плеяды революционеров 70-х годов», как их назвал В. И. Ленин 3, стояли все главные теоретики народничества. Как раз накануне «хождения в народ» за границей появились программные манифесты главных теоретиков революционного народничества: «Прибавление А» к «Государственности и анархии» М. А. Бакунина (1873), программа журнала «Вперед!» П. Л. Лавро­ва (1873) и «Задачи революционной пропаганды в России» П, Н. Ткачева (1874). Не случайно, что все эти работы обнаружи­вали при арестах участников «хождения в народ», которые уже в ходе движения стали разделяться на сторонников той или иной программы.

С выходом названных выше работ Бакунина, Лаврова и Ткачева главные    идейные    основы    трех    направлений    революционного

 

1 О нем подробнее см.: Итенберг Б.  С.  Движение революционного народни­чества. М., 1972.                                                                                                                 

2  Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 304.

3  См.  там же, т. 6, с. 25.

68

 

народничества — бакунистского, или бунтарского, анархистского; лавристского, или подготовительного, пропагандистского; ткачевистского, или заговорщического, «бланкистского»,— определились окончательно. Между их сторонниками началась длительная поле­мика на страницах издаваемых ими заграничных органов печати («Вперед!», «Работник», «Набат» и др.), в ходе которой происхо­дила «притирка» отстаиваемых ими доктрин к нуждам револю­ционного движения в России.

X

Теоретические позиции трех направлений народничества 70-х годов достаточно полно представлены в хрестоматии основными работами их идеологов — Бакунина, Лаврова и Ткачева,— ясность и категоричность высказываний которых дает возможность исключить их толкование со страниц настоящей вступительной статьи. В этих работах легко заметить как общие, так и особенные трактовки ими проблем социализма.

Общим  для   них   было   понимание   социалистического   идеала как в целом, так и применительно к России, идеала, зиждущегося на  крестьянской общине   (распространенной и на города, на всю систему социальных отношений); общими были основы критики капитализма (независимо от того, признавалась ли или нет историческая прогрессивность его как строя применительно к Европе);общим было признание капиталистического развития регрессом по отношению к России; общим было понимание социальной революции как  крестьянской  революции;  общими  были  задачи  уничтожения монархии и феодальных отношений и т. п. Конечно, здесь, в этих общих положениях, теоретики народничества были наименее оригинальны по отношению к идеям общинного социализма, развитым еще Герценом и Чернышевским. Ф. Энгельс справедливо указывал на эту неоригинальность в полемике с Ткачевым 1, вскрывая несостоятельность   общинных   иллюзий   последнего   сравнительно научным социализмом, доказывая, что источник этих иллюзий — общинном социализме  Герцена.  Да,  это  были  иллюзии,  но  в условиях крестьянской страны, еще только вступающей на путь капиталистического развития, они сближали семидесятников с со­циалистами  60-х годов  на почве  революционного  демократизма, воодушевлявшего революционеров на борьбу. Эту относительную прогрессивность утопических идеалов революционного народничества и отмечал В. И. Ленин, когда, отвечая нападавшему на них либеральному народнику С.  Н. Кривенко, писал: «Вера в особый в общинный строй русской жизни; отсюда — вера в возможность крестьянской социалистической революции,— вот что одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством. И вы не сможете упрекнуть социал-демократов

 

1  См.: Энгельс Ф. О социальном вопросе в  России.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18.

69

 

в том, что они не умели ценить громадной исторической заслуги этих лучших людей своего времени, не умели глубоко уважать их памяти» 1.

Тем не менее для истории утопического социализма в России представляет наибольший интерес то новое, что внесли теоретики народничества 70-х годов в разработку теории социализма, то, в чем они были наиболее оригинальны. Оригинальность же их начи­налась как раз в тех пунктах программ, которые разделяли три направления в народничестве. А расхождения между ними начина­лись тогда, когда они переходили к трактовке не только существа той революции, которая должна привести Россию к социализму, но и, что особенно важно, к изысканию путей и средств ее осуществ­ления применительно к тем социально-политическим условиям, в которых приходилось действовать революционерам-социалистам. Здесь, в полемике, несмотря на издержки, связанные с такого рода борьбой, и во многом благодаря ей происходила разработка ряда важных вопросов социалистической теории, которые в той или иной степени сослужили службу социалистическому движению как в то время, так и в последующие годы.

Если говорить о главном, что внесли теоретики революцион­ного народничества 70-х годов, то это разработка теории социаль­ной революции. Впервые в истории утопического социализма в Рос­сии проблемы революции и социализма разрабатывались в единстве и всесторонне, на основе изучения опыта революционного движения как в России, так и в Европе, а в последней особенно деятель­ности I Интернационала и Парижской коммуны. Народ и революция (с соответствующей детализацией: революция и крестьянство, ре­волюция и фабричные рабочие, революция и интеллигенция и т. п.), революция и экономическое развитие России, экономическая (со­циальная) и политическая революции, революция и государство, революционная партия и революция, знание и революция, револю­ция и мораль, революция и религия, революция и национальный вопрос и т. п., вплоть до мельчайших подробностей, что нужно делать революционерам накануне, в ходе и на другой день после революции,— таков далеко не полный перечень проблем, обсуждав­шихся со всей тщательностью в печати, в революционных кружках на протяжении всех 70-х и в начале 80-х годов (кстати, этот пере­чень почти дословно повторяет названия статей в народнической печати, разве что иногда вместо слова «революция» стояло слово «социализм» и т. д.).

При этом и отрицательный и положительный результаты этой разработки проблем революции и социализма были, хотя и в раз­ной степени, полезны, так как детальная разработка и, добавим, забегая вперед, испытание на практике даже отрицательных резуль­татов отсекали тупиковые пути и тем самым служили уроком для последующих поколений революционеров-социалистов. Не разби-

 

1Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 271.

70

 

рая всех вопросов разработки теории революции, укажем в качестве примера на отрицательный эффект анархистской проповеди Баку­ниным  немедленной отмены государства.  С одной  стороны,  она привела к длительному и упорному отказу большинства револю­ционеров-социалистов от всякой политической борьбы, нанесшему серьезный вред социалистическому движению, с другой стороны — к положительной постановке и серьезной разработке вопроса о необходимости государственной власти в период революции и последующей революционной диктатуры, осуществленных антагонистами Бакунина — Лавровым и Ткачевым и реализованных впоследствии в политической практике партии «Народная воля». Равным образом требование упразднения религии, выдвигавшееся тем же Бакуниным и сочетавшееся у него с признанием раскольников, сектантов и других  религиозных   фанатиков  в  качестве   одной  из  главных движущих сил революции, в отрицательном смысле подготовило почву для своеобразного рецидива религиозного социализма и даже сектантства    среди    революционеров 1,    порожденного,    особенно в период   «хождения   в   народ»,   стремлением   согласовать   идею социализма   с   мироощущением   и   образом   мышления   забитого, необразованного и верующего российского крестьянства, которому, по словам  В.  И.  Ленина, свойственны «воздыхания о  божецкой жизни» 2. В положительном же смысле оно привело потом к борьбе против подобных деформаций революционного социалистического учения3  и   различных   форм   христианского   социализма   (развивающихся, например, Ф. М. Достоевским и Л. Н. Толстым) и к разработке важной проблемы единства социализма и атеизма  (в частности,   в работах П. Л. Лаврова, имеющих определенный интерес у современного читателя).

Говоря о развитии утопического социализма в России в 70 — начале  80-х  годов, мы  не можем ограничиться только деятельностью ведущих идеологов революционного народничества, таких, как Бакунин, Лавров и Ткачев. Конечно, их литературная деятельность определила основные направления, или течения, в социалистической мысли  и  в революционном движении.   Конечно,  каждый

них  имел  своих  сторонников,  и  в  революционном  подполье России имелись, особенно в начале движения действенного народ-

 

1 Например,   использование   религиозного   облачения   («религия   равенства») В.Берви-Флеровским («О мученике Николае, или Как должно жить по закону правды и природы» и  обработка этой брошюры для народа под названием «Как можно жить по закону природы и правды», 1873 г.), А. В. Долгушиным («Русскому народу», 1873 г.) и членами его кружка или пропаганда сектантского учения о «богочеловечестве» А. К. Маликовым (1874).

2 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 23. В другом месте он писал: «Крестьяне хотели, чтобы жизнь была по справедливости, no-божьи, не зная,  как это сделать» (там же, т. 7, с. 371).

3 Так, например, Лавров отказался печатать брошюру для народа С. М. Степняка-Кравчинского «О правде и кривде»   (1875 г., вышла в типографии «Работника» Женеве), поскольку она «опирается на прославление христианства  (первобытного), как   социалистического  учения»   (Лавров.   Годы   эмиграции.   Архивные   материалы в 2-х т. Дордрехт — Бостон,  1974, т.  1, с. 326).

71

 

ничества, кружки бакунистов, лавристов или ткачевистов. Конечно, их программы в определенной степени служили основой программ движения, но уже со значительными оговорками. Основой социа­листического движения и его главной характерной чертой со време­ни «хождения в народ» являлись программы революционных организаций. В них заключались, концентрировались цели дви­жения, его идеология, его организационные формы, политическая линия, характер деятельности и поведения каждого его члена. В этом смысле без особенного преувеличения можно сказать, что история социалистической мысли 1875—1881 гг. есть история программ революционных организаций и их органов печати, и среди них таких крупнейших, как вторая «Земля и воля» и ее преемниц — «Народной воли» и «Черного передела».

Вокруг программ революционных организаций как их спутники в 70-е годы появились и другие виды социалистической пропаганды, определявшие облик социалистической мысли того времени, и среди них особое место занимает социалистическая литература для наро­да, получившая бурное развитие со времени «хождения в народ», когда революционеры-социалисты приступили к непосредственной работе в народе. Ее писали сами участники движения, такие, как С. М. Степняк-Кравчинский, Л. Э. Шишко, Л. А. Тихомиров, И. Н. Мышкин, А. И. Иванчин-Писарев, 3. К. Ралли-Арборе, В. Е. Варзар и другие выдающиеся пропагандисты. Использовалась и легальная литература.

Но крестьянин по неграмотности мало читал книги, пусть даже народные. Чтецами выступали сами пропагандисты. Серьезным завоеванием социалистического движения народничества была уст­ная пропаганда социалистических и революционных идей, имевшая различные формы: от «летучей пропаганды» (из села в село) до систематических кружковых занятий, имевших успех особенно в рабочей среде.

В 70-е — начале 80-х годов изменилась и социальная база движения. Наряду со студенчеством и вообще представителями социалистической интеллигенции в революционное движение всту­пают представители рабочих и даже крестьян. Более того, подъем рабочего движения привел не только к все большему вниманию народнических организаций к социалистической пропаганде в рабочей среде (ей уделялось особое внимание в «Земле и воле» и в «Народной воле»), но и к возникновению самостоятельных рабочих организаций, какими были «Южно-российский союз рабочих» (1875), устав которого создавался под сильным влия­нием I Интернационала, и «Северный союз русских рабочих» (1878 — 1880 гг.).

Внешняя история социалистического движения и социалисти­ческой мысли в рассматриваемый период наиболее ярко выражена в деятельности уже упомянутых трех самых значительных органи­заций народников — «Земли и воли» (1876—1878 гг.), «Народной воли» и «Черного передела» (1879—1882 гг.). Она широко известна

72

 

из исторической и художественной литературы. «Земля и воля», организацию которой В. И. Ленин называл «превосходной» 1, учиты­вая уроки неудачи «хождения в народ», приступила к длительной подготовительной работе в народе, сначала путем поселений в крестьянской среде, затем путем подготовки кадров для социа­листической работы из рабочих, которые, как считали землевольцы, лучше сойдутся с крестьянами, чем интеллигентная молодежь. Однако и эти виды социалистической деятельности не давали ощутимых результатов. Постепенно землевольцы стали приходить к пониманию необходимости политики и часть из них переходить к непосредственной политической борьбе. В 1878 г. в рядах «Земли и воли» наступил идейный кризис, парализовавший ее деятель­ность и приведший в 1880 г. к окончательному расколу на две организации: «Народную волю» и «Черный передел». Последующая история социалистического движения фактически сводилась к еди­ноборству «Народной воли» с самодержавием в ходе второй револю­ционной ситуации 2.

Поражение «Народной воли», резкий спад практического рево­люционного движения после событий 1 марта 1881 г., неудача ряда попыток создать новую организацию народников — все это означало, что домарксистский социализм в качестве главного знаме­ни освободительной борьбы вполне исчерпал себя.

Дополнительно это демонстрируется еще и тем фактом, что очень многие представители этого социализма, в сущности отказы­ваясь от свойственного народничеству субъективистского понима­ния истории, пытались так или иначе включить в свои теории отдель­ные положения марксизма, научного социализма. Это хорошо видно и при обращении к произведениям Лаврова, Бакунина, Тка­чева, а также таких публицистов начала 80-х годов, как Н. С. Руса­нов, с одной стороны, и Г. В. Плеханов — с другой.

Образование группы «Освобождение труда» знаменовало собой конец домарксистского периода развития социалистической мысли в России, смену утопического социализма научным, крестьянско­го — пролетарским, что, разумеется, не исключало последующей острой борьбы между ними.

Мы смогли дать здесь лишь общую схему эволюции утопического социализма в России и привести некоторые факты, иллюстрирующие эту схему. За пределами нашего очерка, как и за пределами данной хрестоматии в целом, остается еще очень значительный эмпири­ческий материал. Но нам представляется, что из сказанного уже

 

1 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 135.

2 О развитии социалистической мысли в России в годы второй революционной ситуации см.: Твардовская В. А. Социалистическая мысль России на рубеже 1870—1880 гг. М., 1969.

73

 

должно быть ясно: в целом важнейшей чертой утопического социа­лизма в России являлось стремление связать вопрос о будущем социалистическом обществе с судьбами крестьянства, с ликвидацией крепостничества и самодержавия.

Не сводящийся, однако, к народничеству, утопический социализм в России представлял собой, как мы видели, довольно сложное, противоречивое образование.

Учитывая всю сложность и динамичность утопического социа­лизма в России, своеобразие его как разновидности мировой утопи­чески-социалистической мысли, следует искать все же не столько в национально-народнической, крестьянской окраске, сколько в глу­бине и степени разработки отечественными социалистическими мыслителями проблем, общих для утопического социализма в целом.

История утопического социализма в России, как и домарксист­ской социалистической мысли вообще, является наглядным свиде­тельством подлинно интернациональной сущности знания об об­ществе, его настоящем и будущем — даже и на том уровне развития этого знания, когда оно не стало еще подлинно научным.

Социализм и коммунизм, даже в своей донаучной, утопи­ческой форме,— явление несомненно интернациональное, хотя проявляется оно в своих национальных формах, выражающих исторические особенности развития тех или иных стран. Как явле­ние интернациональное, всеобщее, оно открыто влияниям учений, родившихся на почве других стран; как явление той или иной конк­ретной страны, оно не только выражает своеобразные исторические потребности, но и даже сходные по типу учения вынуждено как бы рождать заново в национально окрашенных формах.

Утопический социализм в России был преодолен с победой в освободительном движении научной идеологии пролетариата, марксизма. Однако В. И. Ленин неоднократно писал о той положи­тельной роли, которую играли в XIX в. передовые мыслители Рос­сии, выступившие предшественниками российской социал-демок­ратии.

Несколько замечаний о принципах составления хрестоматии.

1.  Материал в хрестоматии сгруппирован по персоналиям, за исключением разделов «Пролог» и «Эпилог», содержащих произ­ведения нескольких авторов, и раздела «М. В. Буташевич-Петрашевский и  петрашевцы»,  названного  так  потому,  что  авторство представленных в нем статей из «Карманного словаря иностран­ных слов» не установлено вполне точно.

2.  Расположение   материала   в  хрестоматии   хронологическое. Это означает, во-первых, что разделы внутри хрестоматии распо­ложены в порядке дат опубликования или написания первых из помещенных в них произведений. При этом составители по воз­можности старались включать в хрестоматию тексты тех первых опубликованных произведений каждого из социалистов, в которых

74

 

его социалистические убеждения проявились наиболее явно и в ха­рактерной для него форме. Во-вторых, тексты произведений, поме­щенные в хрестоматии, внутри разделов печатаются в порядке их первой публикации или (в тех случаях, когда они не были опубли­кованы своевременно, но имели известность до этого) по установ­ленной дате их написания или распространения.

3.   В примечаниях к каждому разделу приводятся источники, по которым печатается тот или иной текст в хрестоматии. Библиог­рафическое описание наиболее употребляемых источников дается условными  обозначениями или  аббревиатурой.   Список условных обозначений с их расшифровкой см. в конце хрестоматии.

4.  Большинство текстов печатается с сокращениями или в от­рывках, что обозначается отточиями в квадратных скобках. Абзацы сохраняются.

5.   Все необходимые для понимания текста вставки, сделанные составителями, даны в скобках с пометкой «Ред.». Авторские сокра­щения слов расшифровываются составителями (или их расшифров­ка воспроизводится по источнику, с которого печатается текст) в квадратных скобках, равно как недостающие или пропущенные слова. В необходимых случаях составители дают пояснения в приме­чаниях  к текстам в конце каждого раздела хрестоматии.

6.  Перевод   иностранных   слов  и  выражений,   встречающихся в текстах, дается в сносках на соответствующих страницах с помет­кой «Ред.». Все остальные сноски в текстах принадлежат авторам печатаемых в хрестоматии произведений.

 

ПРОЛОГ

Первая идея, которая запала в нашу голову, когда мы были ребятами,— это социализм.

Я. Я. ОГАРЕВ

Сен-симонизм лег в основу наших убеждений и неизменно остался в существенном.

А. И. ГЕРЦЕН

 

Первыми русскими мыслителями, провозгласившими — в начале 30-х годов — приверженность идее социалистического пере­устройства общества, были А. И. Герцен и Н. П. Огарев; верность ей они пронесли через всю свою жизнь. «Социалист я не со вчераш­него дня,— писал Герцен в 1864 г.— Тридцать лет тому назад я вы­сочайше утвержден Николаем Павловичем * в звании социалиста — cela commence a compter** (Герцен, т. 18, с. 277).

Возникновению утопического социализма в России пред­шествовали духовные искания угнетенных масс, мечтавших о свобо­де и равенстве, что находило выражение в произведениях фольклора, в разного рода религиозных ересях, учениях сектантов, в докумен­тах массовых крестьянских движений. Важнейшее место в пред­ыстории отечественного социализма занимает идейное творчество таких революционных мыслителей, как А. Н. Радищев и П. И. Пе­стель, их глубокие раздумья над противоречивой сущностью запад­ных буржуазных революций. Однако только в 1832—1833 гг. в письмах и произведениях Герцена и Огарева начинает явствен­но проявляться — и чем дальше, тем все сильнее — устремление к новому общественному идеалу, к такому строю, который, не от­вергая плодов буржуазной цивилизации, осуществит действитель­ное, а не только формально-правовое равенство людей.

«Дети декабристов и мира нового ученики, ученики Фурье и Сен-Симона» (Огарев Н. П. Избранные произведения. М., 1956, т. 2, с. 252), Герцен и Огарев потому с таким вдохновением вос­приняли идеи великих французских социалистов начала XIX в.,

 

*Императором Николаем I.

**С этого начинается счет (франц-) Ред.

76

 

что в начертанном ими «плане иных времен» (там же, с. 27), в их идеале новой общественной организации — «фазы гармонии», «ассоциации», «гармонического целого» — они увидели ответ на столь волновавший духовных наследников декабристов вопрос о буду­щем человечества; ведь уже в начале 30-х годов Герцен и Огарев не только вполне сознали историческую допотопность, крайнюю отсталость российских самодержавно-крепостнических порядков, но и пришли к выводу о коренном несовершенстве и того строя, который устанавливался в Западной Европе под лозунгами свобо­ды, равенства и братства, но оказался на деле всего лишь компро­миссом между феодализмом и свободой. Политически-правовые демократические институты капиталистического общества не смог­ли скрыть от глаз молодых русских мыслителей того обстоя­тельства, «что и в Европе [...] дела идут неладно» (Герцен, т. 8, с. 161), затмить от них «бесплодие либерализма и бессилие кон­ституционализма» (Герцен, т. 12, с. 76), внутренние пороки буржуаз­ного строя, его ограниченность, столь явно обнаружившуюся во время июльской революции 1830 г., в частности, в том преследова­нии, которому в 1832 г. подверглась в «свободной» Франции сенсимонистская школа.

Обращение Герцена и Огарева в 1832—1833 гг. к социализму как антибуржуазному социальному учению знаменовало собой начало преодоления того глубокого кризиса, в котором находилась отечественная освободительная мысль после поражения восста­ния декабристов. Отныне в течение полувека последовательный, революционный демократизм выступает в России, как правило, в форме утопического социализма.

В жизни молодого Герцена был один эпизод, который ярко подчеркивает смысл его обращения к идеям социализма,— идей­ный разрыв с историком и журналистом Н. А. Полевым. С юных лет относившийся к Полевому с большим уважением, Герцен незадолго до своего ареста познакомился с ним лично. И вот в бе­седах и спорах между ними остро выявилось, насколько Полевой, издатель прогрессивного по тем временам журнала «Московский телеграф», уже тогда, в начале 30-х годов, отстал от Герцена. При­верженцу буржуазно-правовых идей, Полевому социалистические идеи казались всего лишь «безумием, пустой утопией, мешающей гражданскому развитию». «Уже тогда, в 1833 году,— писал впослед­ствии Герцен,— либералы смотрели на нас исподлобья, как на cбившихся с дороги. Перед самой тюрьмой сен-симонизм поставил рубеж между мной и Н. А. Полевым [...] Сколько я ни ораторство­вал [...] Полевой был глух, сердился, становился желчен» (Герцен, т. 8, с. 163).

Нерешенность многих проблем общественной науки, неумение Герцена и Огарева справиться с ними на пути рационального поз­нания, их идеализм в понимании хода развития человечества, дале­кий отлет их социальных мечтаний от окружавшей российской действительности, а также некоторые обстоятельства их личной

77

 

судьбы — все это обусловило тот факт, что утопически-социали­стическая мысль в России 30-х годов выступает преимущественно в религиозном облачении, как своеобразная разновидность христи­анского социализма.

Правда, с самого начала Герцен отвергает «религиозную фор­му» сенсимонизма, имея в виду мистический характер воззрений некоторых последователей Сен-Симона во Франции, вроде П. Ан-фантена, превращение ими великого социального учения в «новую церковь». Тем не менее, даже признавая идею закономерного характера общественного развития, Герцен и Огарев (как и сам Сен-Симон, как и его французские ученики) не имеют ответа на вопрос о тех реальных силах, которые могли бы сделать неиз­бежным осуществление социалистического идеала, воплощение его в жизнь. Поскольку же жизнь и идеал оставались, в сущности, разорванными, Герцену и Огареву, не умеющим «навести мосты» из настоящего в будущее, необходимо оставалась лишь вера в новый мир; социализм же трактовался ими как нечто аналогичное первоначальному христианству, как воплощение, реализация его заветов.

К началу 40-х годов религиозные черты в социалистических воззрениях Герцена и Огарева сходят на нет; это выражается, в частности, в их отказе придумывать для мира «новую религиозную форму». Позже, перейдя (в первой половине 40-х годов) на пози­ции атеизма, Герцен и Огарев становятся решительными про­тивниками соединения идей социализма с какими бы то ни было религиозными верованиями и теориями.

 

ЛИТЕРАТУРА

Чечулин Н. Д. Русский социальный роман XVIII века. Изд. 2-е. СПб.,  1900.

Святловский В. В. Русский утопический роман. Пг., 1922.

Федосов И. А. Революционное движение в России во 2-й четверти XIX в. М., 1958.

Володин А. И. Начало социалистической мысли в России. М., 1966.

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVIIXIX вв. М., 1967.

Парамонов Ю. И. Социальные утопии в России последней трети XVIII — первой четверти XIX в. Свердловск, 1971.

Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма М., 1977.

Мирошниченко П. Я. Возникновение утопического социализма в России. Киев — Донецк, 1976.

Нович И. С. Молодой Герцен. М., 1980.

 

Из статьи А. И. Герцена

«О МЕСТЕ ЧЕЛОВЕКА В ПРИРОДЕ» 1

[...] Никогда  умственная  деятельность  не  была  столь  сильна и столь исполнена жизни, как в два последние века. Человечество переходило от одной крайности  к другой, часто обливая кровью путь свой, и, наконец, видя неполноту всех исключительных феорий, оно,   усталое,   потребовало   соединения   крайностей:   «ni   bonnet rouge,— говорит В. Гюго,— ni talon rouge!»* Конечно, с сим не остановится деятельность умственная, ибо самое соединение двух начал не есть ли задача в бесконечность, ибо кто исчислит пропорций, в коих можно соединять сии начала, даже не прекратится борение    противуположных    стихий — это    жизнь   умственная;    но стремление соединить противуположности сильно влилось в умы. […] Мысль эта [...] принадлежит юным идеям, столь исполненным надежд, и всякий должен почесть весьма счастливым себя, ежели послужит   хотя   самым   слабым   отголоском   их.   Теперь   человек может порадоваться, подышать надеждами: XVIII век, век анализа и разрушения, окончился тем колоссальным огненным извержением, которое столь похоже на мощные перевороты допотопные, изменявшие все лицо планеты, которого горящие камни разлетелись всему свету и которого лавы крови разлились от гильотины Площади  революции   (Place de la  Revolution)   до подножия родного Кремля. Из развалин возник новый человек, стряхнул с себя пыль и, благодаря предшественников, начал новое здание. Теперь он строит, погодим судить его,— это великое дело будет принадлежать потомству, мы можем только наслаждаться лучом надежды, который на нас льет яркий свет свой  [...].

 

Из статьи А. И. Герцена

 «ДВАДЦАТЬ ОСЬМОЕ ЯНВАРЯ» *

[...] В тенденции Европы сомнения нет — каждый знает и никто не спорит в том, что она развивает гражданственность и устремляет к дальнейшей цивилизации  (в обширном смысле) человечество, доставшееся ей от Рима и от Греции — сих переходных состоя-

 

* «Ни красного колпака, ни красного каблука» (франц.), т. е. ни якобинца, ни аристократа.— Ред.

79

 

ний — и соединившееся с племенами новыми 3. Приняв за основание высокое начало — христианство, развивалась с востока и с запада жизнь Европы.

Доселе развитие Европы была беспрерывная борьба вар­варов с Римом, пап с императорами, победителей с побежден­ными, феодалов с народом, царей с феодалами, с коммунами 4, с на­родами, наконец, собственников с неимущими. Но человечество и должно находиться в борьбе, доколе оно не разовьется, не будет жить полною жизнию, не взойдет в фазу человеческую, в фазу гар­монии, или должно почить в самом себе, как мистический Восток.

В этой борьбе родилось среднее состояние, выражающее начало слития противуположных начал,— просвещение, европеизм. Были ли у славян или, частнее говоря, у России элементы к такой оппо­зиции? Ежели и были, то весьма слабые [...].

 

ИЗ ПИСЬМА А. И. ГЕРЦЕНА Н. П. ОГАРЕВУ

от 19 июля (1833 г.) 5

[...] Ты прав, saint-simonisme * имеет право нас занять 6. Мы чувствуем (я тебе писал это года два тому назад и писал ориги­нально), что мир ждет обновления, что революция 89 года 7 лома­ла — и только, но надобно создать новое, палингенезическое 8 вре­мя, надобно другие основания положить обществам Европы; более права, более нравственности, более просвещения. Вот опыт — это s[aintj-sim[nisme] *. Я не говорю о нынешнем упадке его, таковыми я называю его религиозную форму (Р[ere] Enfantin) ** etc. Мистицизм увлекает всегда юную идею. Возьмем чистое основание христианства — как оно изящно и высоко; посмот­ри же на последователей — мистицизм темный и мрачный. Есть еще «Systeme d'association par Fourier» ***. Ее ты прочтешь в «Revue Encyclopedique» **** за февраль 1832. Цель оправдывает странности 9 [...].

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА

А, И. ГЕРЦЕНУ от 29—30 июля (1833 г.) 10

[...] Философия истории — это величайший предмет нашего времени [...] Мне уже хочется созидать; из (об)щих начал моей философии должен я вывести план ассоциации. Fourier ***** я еще

не прочел, но прочту, может быть сегодня 11.

 

*          сенсимонизм (франц.).Ред.

**        Пьер Анфантен (франц.).Ред.

***      «Система ассоциации Фурье» (франц.).Ред.

****     Энциклопедический журнал (франц.).Ред. .

*****   Фурье (франц.).— Ред.

80


ИЗ ПИСЬМА А. И. ГЕРЦЕНА Н. П. ОГАРЕВУ

от 7 или 8 августа 1833 г. 12

[...] И я не в бездействии, я много размышляю [...]. Вот очерк: развитие   гражданственности   в  древности   было   односторон [не]. Греки и римляне не знали частной жизни, а общая жизнь была не гармония, но искусственный синтез. Платонова республика впол­не   показывает   даль   тогдашней   философии   от   истины.   Аристо­тель хвалит рабство. В формах нет развиваемости, не было мысли вперед,  может,  оттого,  что  каждое  государство  жило  тогда  от­дельно, должно было  раз  блеснуть, раз служить ступенью роду

человеческому — и потухнуть. Римлянин, как скоро вселенная пала к его  ногам,  стал рабом в республиканском  платье; просто   Рим начал   гнить;   в   это   время   являются   кимвры   и   тевтоны,— дев-ственные народы Севера начинали выливаться в Италию, чистые, добродетельные13. Должны ли они были погубить себя без возврата в смердящемся   Риме?  Обновленья  требовал  человек,  обновления ждал мир,  И вот в  Назарете  рождается сын плотника,  Христос. Ему  (говорит апос [тол]   Павел)   назначено примирить бога с че-ловеком. Пойми его, не хочет ли он, великий толкователь Христа, сказать сим,  что  Христос  возвратит человека  на истинный путь, ибо истинный путь есть путь божий. «Все люди равны»,— говорит Христос. «Любите друг друга, помогайте друг другу» — вот необъят­ное основание, на котором зиждется христианство.   Но люди  не поняли  его.   Его  первая  фаза   была  мистическая   (католицизм); но вред ли это? Нет (об этом после, как-нибудь). Вторая фаза — переход от мистицизма к философии (Лютер). Ныне же начинает­ся  третья,  истинная,  человеческая,  фаланстерская   (может  быть с[ен]-симонизм??)   [...]

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА А. И. ГЕРЦЕНУ

от 10 августа (1833 г.) 14

«[...] Одна не бездушная философия последних времен, где высоко поняты требования века.— это Saint Simon, *»   [...]

 

ИЗ ПИСЬМА А. И. ГЕРЦЕНА Н, П. ОГАРЕВУ

от 31 августа 1833 г. 10

[...]  Вот новые мысли и ипотезы мои. Век анализа и разруше­ний, начавшийся Реформациею, окончился революциею. Франция

 

*Сен-Симон  (франц.).Ред.

81

 


выразила его полноту; поелику же народ выражает одну идею, а Франция выразила свою в век критический, то и возникает вопрос: в ней ли будет обновление? Кажется, по феории, нет, да и разбирая фактально, выйдет то же. Французский народ в грубом невежестве; сверх того, он сделался участником разврата XVIII столетия, он нечист. Годился рушить, но им ли начинать новое, огромное здание обновления? Где же? В Англии? Нет, ее девиз — эгоизм, их пат­риотизм — эгоизм, их тори и виг — эгоисты, нет характера общно­сти, нет пространного основания [...]. Где же? Я смело отвечаю: в Германии, да, в стране чистых тевтонов, в стране вемических судов, в стране Burschenschaft * и правила: Alle fur einen, einer fur alle! ** Дивятся поверхностные люди, что Германия не принимает ярко нынешнее направление; но что такое нынешнее направление — une transaction entre la feodalite et la liberte ***, контракт между гос­подином и слугою; но не нужно ни господина, ни слуги 16. С чего же Германия начала — с просвещения. Вот ответ-то! [...]

 

Из произведения Н. П. Огарева

 «ТОЛПА (РАЗГОВОР НА ПЛОЩАДИ)» 17

[...] Леонид. [...] Досадно и жалко! Целая толпа, которая живет без всякой цели в жизни или с какою-нибудь мелочною целью, с каким-нибудь эгоистическим чувством, унижающим челове­чество.

Тысячи людей, не одушевленных никаким общим стремлением, никакою общею идеей, тысячи людей, разъединенных в глуби­не души, занятые частностями, жалкими видами — и это тебе кажется смешно? Вольдемар, Вольдемар! Любил бы я видеть чело­вечество прекрасное, могущественное, гордое своим достоинством, напрягающее все силы свои к добру, изощряющее все способности свои для блага общего, а не эту жалкую толпу, которой кумир — золото, действия — расчет, которая теряется в ничтожных спеку­ляциях, отвратительных покушениях на счастье ближнего, в эго­истическом стремлении к безумным наслаждениям. Нет, друг, что тебе смешно, мне кажется жалким и горестным.

Вольдемар. Ты уж не мизантроп ли? Вот и это мне смешно. Мож­но ли ненавидеть все эти обыкновенные явления? Эти контрасты в мире, эти карикатуры на род человеческий смешны каждому, как ребенку, когда он смотрит на безобразную горбатенькую куклу, и, право, веселее быть таким ребенком, чем грустить обо всех люд­ских глупостях.

Леонид. Нет, я не ненавижу людей, но жалею об них. О Воль­демар, если б я мог зажечь в них хотя одну искру жизни общей,

 

*— студенчества (нем.)  (в смысле студенческого братства).— Ред.

** Все за одного, один за всех (нем.).Ред.

 *** — компромисс между феодализмом и свободой (франц.).Ред.

82


устремить их к общей деятельности, где забыли бы они свои коры­столюбивые виды, где перевес имели бы одни качества души, где не ползали бы пред богатым, где бы не трепетали сильного, но где труд для блага общего был бы единым уровнем людей, и это благо их единой целью — о, если б я смог это, я бы всем пожертвовал, верь, Вольдемар, для этого я бы всем пожертвовал!

Вольдемар. Что за безумная мысль, Леонид. Миллионы людей, как ты, перемрут и все еще не успеют ее исполнить. Прогрустите вы целую жизнь, а толку мало. Лучше посмеяться и по крайней ме­ре прожить весело.

Леонид. Одушевить эту толпу хотя бы на один миг — нет, Воль­демар, не говори, чтобы это было невозможно. Возьми в пример хотя бы и наш православный народ: неужели в этих остроумных физиономиях, в этой огромной способности понимать и произ­водить, в этой оборотливости ума не заключается достаточных эле­ментов, чтобы созиждить стройное гармоническое целое, чтобы че­ловечеству показать чудный пример общественной жизни, выка­зать его прекрасное назначение? [...]

 

ИЗ БУМАГ Н. П. ОГАРЕВА, ОТОБРАННЫХ У НЕГО ПРИ АРЕСТЕ 18

«Европа требует новой жизни; век всеразрушающего анализа пал. Но в чем должна состоять новая жизнь? В новой организации всего мира. В чем же должна состоять эта организация, на какой основе она должна развиваться? Вот в чем вопрос.

Человечеству должна открываться новая великая идея, эта идея должна стать его верой, без которой он впадет в гибельное состояние скептицизма и даже в отчаяние. Итак, вера, вера в жи­вительную идею, которая одна только может спасти человечество. Но где же следует искать сущности этой веры? Там, где небо сли­вается с землей, где небо открывает себя земле, где божество го­ворит с человеком. Следовательно, этой новой верой должна быть религия. Но что такое религия? Она всегда была чем-то сверхстественным, таинственным, являющимся только под покро­вом; должна ли она и теперь явиться в том же виде? Нет — верой современного человечества должна быть сияющая идея, ко­торая, будучи всеми понятой, поведет людей к их истинной цели» 19.

 

ИЗ МАТЕРИАЛОВ ДОПРОСА Н. П. ОГАРЕВА СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИЕЙ

20 августа 1834 г.20

«1. Вопрос. [...] Объясните, что вы понимаете об упоминаемом Герценом [в письме от 31 августа 1833 г.— см. наст. изд., с. 81] веке разрушений; чем Франция выразила полноту его; что

83

 

 заключают в себе слова об обновлении, могущем быть в Германии, и к чему относится выражение его: «контракт между господином и слугою, но не нужно ни господина, ни слуги»?

Ответ. Письмо сие от г. Герцена я понимаю следующим обра­зом. В начале христианской эпохи католицизм соединил под од­ну идею все государства европейские; все народы жили под единою волею папы; все умы имели одно направление, господствовала вез­де одна вера, одно начало развивалось повсюду. Реформация впер­вые потрясла веру разбором, анализом,— где разбирали, там уже не могли верить. Посему-то в письме г. Герцена реформация отне­сена к веку аналитическому, разрушительному. Такое направле­ние умов, где господствовали разбор и критика, более и более потрясало здание общественное, и, наконец, революция фран­цузская 21 оное разрушила; место централизации иерархической за­ступила республика, анархия или конституционное правление, которое представляет только видимое слияние трех элементов об­щества, т. е. аристократии, народа и власти государя, но на самом деле мешает каждой из частей общества итти путем улучшения. А сей-то путь улучшения, совершенствования есть то, что в по­мянутом письме названо нынешним направлением. Действитель­но, разрушенные элементы жизни гражданской требуют обнов­ления. Обновление же сие, по моему мнению, должно состоять в уничтожении эгоизма, поселившегося во всех разрядах граж­данского общества от влияния революционного анализа. Даже эгоизм наций должен бы кончиться, и место вражды заступят мир и любовь. Как в порядке историческом человек свое себялюбие уничтожил в семействе, семейство — в нации; так, как любовь к се­мейству одержала верх над любовью к самому себе, любовь к оте­честву, к нации над любовью к семейству, так нация должна унич­тожиться в человечестве; все народы должны соединиться в одно целое — человечество. В таком состоянии, действительно, нет ни господина, ни слуги, в том смысле, как ныне это понимается, то есть нет ни покорителя, ни покоряющегося, но в сем состоянии общего соединения человечества всегда найдется человек, волею провидения предназначенный освещать людям путь их к совершен­ствованию, вести их выше и выше на ступени, провидением пред­начертанные. Такой человек будет центром всего человечества; тако­вое же состояние человечества есть, может быть, сказанное в свя­том Евангелии в следующих словах: и будет едино стадо и един пастырь.

Что же касается до упомянутого в письме г. Герцена о Герма­нии, то я понимаю это таким образом, что Германия по чис­тоте своих нравов более способна к принятию вышеписанных мыслей, нежели Франция, где наиболее господствует эгоизм, вос­прещающий людям жить соединенно в совершенном мире и любви.

2. В [опрос]. [...] Поясните весь смысл письма Герцена [от 19 июля 1833 г.] [...].

84


О[твет]. Saint-Simonisme * есть учение Сен-Симона, в котором изложена та мысль, что Европе недостаточно теперешнего ус­тройства и что для нее необходимо обновление; о сем я писал к т. Герцену, вероятно, после чтения о сем предмете в каком-либо журнале; он с сим согласен и полагает, что революция 89 года не иное что сделала, как разрушила старое, не построив, не соз­дав ничего на месте оного, между тем, как государства ев­ропейские (что в письме г. Герцена разумеется под обществами Ев­ропы) требуют замену уничтоженному. Системы Фурье я не (помню и не помню даже, читал ли даже ее или нет. [...]

4. В [опрос]. Какого вы мнения о письме Герцена, писанном 7 или 8 августа [1833 г.] [...]?

0[твет]. С мнениями, изложенными в сем письме г. Герценом касательно христианской религии, я согласен и сам почитаю христианскую   религию,   как   высочайшее   божественное   откровение, величайшую   эпоху   в   жизни   человечества.    Сенсимонизм   мне кажется попыткою продолжить учение христианское, возвратить умы к вере, которую они в себе уничтожили гибельным анализом. Ожидаю же я от людей такового рода большого усовершенствова­ния [...]».

 

ИЗ МАТЕРИАЛОВ ДОПРОСА А. И. ГЕРЦЕНА СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИЕЙ

23 августа 1834 г. 22

[...] 7-й вопрос.  Что значат   [...] слова   [Огарева в письме от 26 августа 1833 г.]: «...мне хочется созидать; из общих начал моей философии истории должен я вывести план ассоциации»?

Ответ.  [...]  Что касается до вывода ассоциации из философии, то это есть опыт, делаемый многими мыслителями, которые выводили из начал мышления идеальные построения общества или ассоциаций,   так   сочинил   Платон   свою   Республику,   Бакон   свою Атлантиду и др. Само собою понимается, что здесь слово «ассоциация» принято  за  слово  «государство»,  а не  за общество  между частными людьми, словом, так, как понимают это слово нынешние сочинители.  [...]

9-й вопрос. [...] Объясните [...] в подробности, что означают все Ваши выражения  (в письме от 19 июля 1833 г.).  [...]

Ответ. Теория Сен-Симона, читанная мною в журналах и разных отрывках, мне нравилась в некоторых частях, особенно в историческом смысле. Я видел в нем дальнейшее развитие учения о совершенствовании рода  человеческого,  так  было  мною  написано и в статье моей о книге Бюше 23, здесь под сен-симонизмом я совершенно понимал другое, нежели секту Эн-Фантена (см. в статье о Бюше). Главное положение Сен-Симона — что за разрушением следует создание; мне приходили эти мысли и прежде, ибо я не мог

 

* — сенсимонизм (франц.).Ред.

85

 

представить, чтоб человек жил токмо разрушая, что видим с рефор­мации до революции 89 года, которая разрушала остатки общества феодального. В нравах европейских есть еще много ветхого, что ныне не имеет совсем смысла того, который прежде; мне казалось, что сии остатки должны замениться нравами, из новых начал истекшими, с более чистой нравственностью. [...]

13-й вопрос. Объясните смысл письма вашего от 7 или 8 августа к Огареву. [...]

Ответ. В письме моем довольно ясно объяснены мои мне­ния о христианской религии; может, токмо пояснить надлежит, что я разумею под третьего фазою веры христианской; я думаю, что эта фаза есть именно такое обновление человечества, в которое христианство будет принято и исполняемо всеми; не столько форм наружных, сколько истинной благости и нравственности. Сен­симонизм,— сказал я в письме,— может быть, начало этой фазы, и прибавил два вопросительных знака; здесь опять речь о самом начальном развитии Сен-Симонова учения, кото­рое им самим названо «La nouveau Christianisme» *; послед­ствия доказали, что сен-симонисты не выполнили того, что хотел Сен-Симон, и, следственно, моя фраза разрешается отрицательно. [...]

 

ИЗ ПИСЬМА А. И. ГЕРЦЕНА Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ

от 21 февраля (1835 г.) 24

[...] Меня в комиссии обвиняли в сен-симонизме; я не с[ен]-симонист, но вполне чувствую многое с ним заодно. Нет жизни истинной без веры. [...]

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА Н. X. КЕТЧЕРУ

(лето 1835 г.) 25

[...] У меня есть мысль. Вот она:

Каким образом образовался tiers etat ** там? Его начало в об­щинах (communes***, смотри Тьера). Отчего у нас его не было? Оттого, что мы не имели общин. Что значили общины во времена феодализма? Собрание людей, отыскивающих права свои, защиту от угнетения властителей 26. Принорови это к настоящему ходу дел. Tiers etat может у нас (со временем) образоваться из почетных граждан. Но нужен ли, но полезен ли, но справедлив ли tiers etat? Я думаю, ты знаешь, что нет. Итак, образовать общины — dans la lie du peuple ****. Но общины, между собой связанные одною общиной, которая была бы их censorum communis *****. Распро-

 

 * — новое христианство (франц.).Ред.

 ** — третье сословие (франц.).— Ред.

*** — коммунах, общинах (франц.).Ред.

**** — в гуще народа (франц.).Ред.

***** — общим мозгом (франц.).Ред.

86

 

страняться об этом не вижу надобности. Если вы уверились в пользе этого, то придумаете способы и разовьете все устрой­ство […].

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА Н. X. КЕТЧЕРУ

(весна 1837 г.) 28

[...]   Теперь я намекну только на задачу общественной организации:   «сохранить при  высочайшем   развитии   общественности полную свободу индивидуальную». Да, это задача для жизни рода человеческого, чем ближе к разрешению, тем ближе к совершенству; эту задачу пусть разрешает человечество как скоро сбросит ветхую епанчу свою. Да, человек должен по своей воле двигаться в кругу братий; до тех пор, пока есть преграды развитию моей индивидуальной воле, до тех пор у меня нет братьев, есть враги, до тех пор нет гармонии и любви, но борьба моего эгоизма с эгоизмом   других.   Сочетать   эгоизм   с   самопожертвованием,   вот   в  чем дело; вот к чему должно  стремиться общественное устройство.  [...]

 

Из произведения А. И. Герцена

 «ВИЛЬЯМ ПЕН (СЦЕНЫ В СТИХАХ)» 29

ВИЛЬЯМ

[...]   Не стыдно ль христианами вам зваться?

И не обман ли то позорный, низкий,—

С евангельем в руках теснить

Мильоны бедных, их, как машины,

Заставлять работать на себя,

Их жизни поглощать для прихотей своих  [—1

Личиной хитрою законности покрыли вы

крупнейший (франц.).Ред.


87

 


Насилье, рабство,

И, святотатства верх,— на слово божие

Вы оперли неправое созданье.

Хотите христианами вы быть,

Так исполняйте слово божье,

А нет, так всенародно, громогласно

Вы отрекитесь от него!

(Берет со стола евангелие.)

Тут ясно все, двусмысленности нет,

Не так, как в вычурных проповедях. (Читает.)

«У верующих всех душа была одна;

Они отдельно не имели ничего,

Все было общее, и между ними

Нуждающийся быть не мог  [...]».

Вот быт общественный, текущий ясно

Из слов Спасителя  [...]

Богатым кто богатство дал, скажите?

Одно насилье, наглое насилье,

Двойной грабеж войны и мира!

Где ж право их? Ужель благий господь

Так учредил свой мир,

Чтоб десятеро пили через край

Все радости земли, а тысячи

Страдали бы, согбенные работой?

Пора окончить мрачную эпоху.

Христос сказал: «Иду рабов

Освободить и попранных воздвигнуть»,

И скоро слово будет делом!»  [...]».

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА Н.Х. КЕТЧЕРУ

от 7—8 января 1839 г. 30

[...] В отношении общественном многие мнения изменились, многие предметы представляются иначе, закрылись пути, по кото­рым думалось идти прежде, открылись новые. Заключение одно: высочайший предмет в обществе это — индивидуал, цель — совершенствование индивидуалов, христианство, а общество ула­дится по потребностям; ему не предпишешь именно такую-то форму, вопреки Фурье и Комп[ании]. Нельзя взять за основание индустриа­лизм,— это все-таки низшая часть человека. Он сам собой пойдет вперед, с образованием; главная вещь — голова и сердце, мысль и чувство. Тело — форма, посредством которой выражается идея. Индустрия в обществе то, что тело для души. А все-таки главное — душа. [...]

 

ИЗ ПИСЬМА А. И. ГЕРЦЕНА Н. П. ОГАРЕВУ

от 14 ноября 4 декабря 1839 г.31

[...] Пойдем в школьники опять, я учусь, учусь истории, буду изучать Гегеля, я многое еще хочу уяснить во взгляде моем и имею залоги, что это не останется без успеха [...]. Кончились тюрьмою годы ученья, кончились ссылкой годы искуса, пора наступить време­ни Науки в высшем смысле и действования практического. [...]

88


ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА А. И. ГЕРЦЕНУ

от 20 февраля 6 марта 1840 г. 32

[...] Первая идея, которая запала в нашу голову, когда мы были ребятами,— это социализм. Сперва мы наше я прилепили к нему, потом его прилепили к нашему я, и главною целью сделалось: мы создадим социализм. [...] Отсюда вышло когда-то желание набросить миру новую религиозную форму. [...] Дух современности не может отречься от разумного самосознания, не может снизойти до мира представлений; и новая религиозная форма так же невоз­можна, как была невозможна новая форма греческого полифеизма со времен Сократа. [...]

 

ИЗ ПИСЬМА Н. П. ОГАРЕВА М. Л. ОГАРЕВОЙ

от 27 июля 1841 г.33

[...] Вследствие общественного сознания и любви, политическое положение общества должно возбуждать участие каждого и быть делом каждого. Каждый внесет свое. Мысль ли Фурье или другое что осуществится — не знаю; но знаю то, что современный человек необходимо привязан к социальному вопросу. Разумное, сво­бодное общество — вот задача современная, которая разрешится в будущем. Все будут работать около этой задачи, и только все ре­шат ее. Артист или мыслитель, каждый будет тут архитектором или поденщиком — все равно. Социализм, который представляет разумную волю человека, это одна сторона духа; наука — разум — другая; искусство — творчество — любовь — третья. Пусть каж­дый избирает одно и работает. Блажен, кто заключит в себе все три стороны, его жизнь будет самая полная. [...]

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Печатается по: Герцен, т.  1, с.  24—25.  Рукопись статьи, в конце которой имеется авторская дата «Декабря 1, 1832», была изъята у Герцена при аресте в июле 1834 г., побывала в следственной комиссии. Впервые опубликована: Герцен. ПСС. Пг., 1915, т. 1. Один из предпосланных статье эпиграфов (см. т. 1, с. 13) содержит от­сылку к с. 168 книги «Религия сенсимонизма» («Religion St. Simonienne») (сенсимонисты издали в начале 30-х годов XIX в. несколько сборников).

2 Печатается по: Герцен, т. 1, с. 31. Рукопись статьи  (авторская дата — «28 января 1833») была конфискована при аресте Герцена в июле 1834 г., содержит пометки следственной комиссии.  Впервые опубликовано: Былое,  1907, кн. 7. Статья озаглавлена по дате смерти Петра I; оценке его деятельности она в основном и по­священа.

3 Далее в рукописи следовали зачеркнутые Герценом слова: «Может, не так ясен путь, по коему она достигает к своей цели, но мы скажем, смело опираясь на Гизо, на Тьерри и других, что своим развитием  [она]   Европа обязана борьбе противуположных стихий в каждом государстве. Условие всякой жизни, всякой производимости есть борьба, противуположение разнородного — одним словом,  оппозиция. Оппозиция между побежденными и победителями, между общинами и феодалами, между парламентами и королями, между whigs i toru * развилась не в ровной степени во Франции, в Англии, в Италии, в Германии»  (Герцен, т.  1, с. 463).

 

*вигами и тори  (англ.).Ред.

89

 


4 Речь идет о средневековых городских и сельских коммунах в странах Западной Европы,   боровшихся   против   сеньоральной   зависимости    (так   называемое   ком­мунальное движение).

5 Печатается по: Герцен, т. 21, с. 20; впервые опубликовано: МБ, 1906, №  1. Письмо  было   изъято  у  Огарева  при   его   аресте,   фигурировало   при   обвинении Герцена.

6 В письме от 10 июля 1833 г. Огарев  (см.: Огарев, т. 2, с. 263)  рекомендовал Герцену читать Сен-Симона.

7 Французская буржуазная революция 1789—93 гг.

8 «Палингенезия» означает в приблизительном переводе «возрождение». Термин введен в общественную науку П. С. Балланшем, был взят на вооружение сен-симонистами. Уже в статье «О месте человека в природе» (см.: Герцен, т. 1, с. 21) Герцен противопоставлял «века  палингенезические»  эпохам  низвергающим,  раз­рушающим.

9 Речь идет о статье А. Трансона «Doctrine d" association de M. Charles Fourier» («Учение об ассоциации г. Шарля Фурье»), напечатанной в февральской  (оконча­ние — в    майско-июньской)    книжке    парижского    журнала    «Revue    Encyclope-dique».

10 Печатается по: Огарев, т. 2, с. 265—266; письмо фигурировало во время до­просов Герцена и Огарева в следственной комиссии 1834 г.; полностью впервые опубликовано: ЛН. М., 1953, т. 61.

11 Отклик на рекомендацию Герцена (в письме от 19 июля 1833 г.) познакомить­ся со статьей об учении Фурье.

12 Печатается по: Герцен, т. 21, с. 23. Изъято у Огарева во время его ареста и фигурировало при обвинении Герцена в следственной комиссии  1834 г. Впервые опубликовано: МБ, 1906, №  1.

13 Нашествие кимвров и тевтонов — первое нашествие варварских древнегерманских народов на Рим.

14 Печатается   по:   Огарев,   т.   2,   с.   267.   Впервые   опубликовано:  МБ,   1906, №  1.

15 Печатается по: Герцен, т. 21, с. 26, с исправлением опечатки: «контракт» вместо «контраст». Не отправленное адресату, письмо было изъято у Герцена при его аресте. Впервые опубликовано: МБ, 1906, № 1.

16 В «Былом и думах», рассказывая о допросе в следственной комиссии 1834 г., Герцен так воспроизвел это место: «Все конституционные хартии ни к чему не ведут, это  контракты между господином и рабами; задача  не  в том,  чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов»  (Герцен, т. 8, с. 206).

17 Время написания — предположительно 1833 — первая половина 1834 г. Впер­вые напечатано: сб. «Звенья». М.— Л., 1936, т. 6, где авторство было ошибочно при­писано Герцену. Печатается по: Огарев Н. П. Избранные произведения. М., 1956 т 2  с. 322—323.

18 Перевод с немецкого. Печатается по предисловию Е. Л. Рудницкой к ее публикации «Допрос Огарева 24 сентября 1834 г.» — Л. Н. М., 1956, т. 63, с. 288. Текст, написанный рукою Огарева,— по-видимому, выписка, сделанная им из сочинения неустановленного автора; не исключено, однако, что автором является сам Огарев, хо­рошо владевший немецким языком.

19 На этом текст кончается.

20 Печатается по: Герцен. ПСС. Пг., 1919, т. 12, с. 335—338 (комментарии); опуб­ликовано впервые в 1915 г.

21 См. выше, прим. 7.

22 Печатается по: Герцен, т. 21, с. 420—424; впервые опубликовано: ГМ, 1918, № 7—9.

23 Эта статья остается неизвестной. На допросе 24 июля 1834 г. Герцен показал, что им написана статья о книге Бюше «Введение в науку о развитии человечества» (см.: Герцен, т. 21, с. 414). Полное название этой, изданной в 1833 г., работы фран­цузского историка-сенсимониста, христианского социалиста Ф. Ж. Бюше — «L'introduction a la science de 1'histoire ou science du developpement a l'humanite» — «Введение в историческую науку, как науку о развитии человечества»). На след­ствии Герцен заявил (см.: Герцен, т. 21, с. 414), что статья о книге Бюше была пере­дана им Н. А. Полевому.

90


24 Печатается по: Герцен, т. 21, с. 33. Впервые опубликовано: «Сочинения А. И. Герцена и переписка с Н. А. Захарьиной. В 7-ми т. Издание Ф. Ф. Павленкова СПб., 1905, т. 7.

25Печатается по: Огарев, т. 2, с. 270—271, где опубликовано впервые.

26            См. наст, изд., с. 90, прим. 4.

27 Печатается по: Огарев, т. 2, с. 285. Полностью письмо опубликовано впер­вые в «Записках отдела рукописей»  Государственной библиотеки  им.   В.  И.  Ле­нина, 1.951, вып. 12.

28 Печатается по: Огарев, т. 2, с. 288, где опубликовано полностью впервые.

29 Время написания — весна — лето 1839 г. Печатается по: Герцен, т. 1, с. 225— 226, 230; впервые опубликовано по копии: Герцен. ПСС. Пг., 1915, т. 2, отрывки — в РБ, 1912, № 3. 18 апреля 1839 г. Герцен писал А. Л. Витбергу, что в его «Вильяме Пене» христианство квакеров (В. Пенн был основателем квакерской колонии в Се­верной Америке) изображено как «социальная, прогрессивная религия» (Герцен, т. 22, с. 25—26). В начале 60-х годов Герцен указывал, что в его «драматических опы­тах» конца 30-х годов — «Лицинии» и «Вильяме Пене» «ясно виден остаток рели­гиозного воззрения и путь, которым оно переработывалось не в мистицизм, а в рево­люцию, в социализм» (Герцен, т. 1, с. 337).

30 Печатается по: Рудницкая Е. Л. Социалистические идеалы Н. П. Огарева.— Сб. История социалистических учений. Памяти академика В. П. Волгина. М., 1964, с. 375—376, где опубликовано по рукописи.

31 Печатается по: Герцен, т. 22, с. 53—54; впервые полностью опубликовано: ЛН. М., 1953, т. 61.

32 Печатается по: Огарев, т. 2, с. 306; впервые опубликовано в журнале РМ, 1889, кн. I.

33 Печатается по: Огарев, т. 2, с. 320—321; впервые опубликовано: BE,  1907, кн. X.


91

 

Виссарион Григорьевич

БЕЛИНСКИЙ

...Идея социализма... стала для меня идеею идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней. Она вопрос и решение вопроса. Она (для меня) поглотила и историю, и религию, и философию.

В. Г. БЕЛИНСКИЙ

Высочайший и священнейший интерес общества есть его собственное благо­состояние, равно простертое на каждого из его членов.

В. Г. БЕЛИНСКИЙ

 

«Неистовый» — так называли его друзья...

Он родился 30 мая (11 июня) 1811 г. в Свеаборге (ныне — один из районов Хельсинки, Финляндия; тогда находился в составе Российской империи); умер 26 мая (7 июня) 1848 г. в Петербурге. Дет­ство провел в Кронштадте (отец служил там флотским лекарем) и Чембаре (ныне г. Белинский) Пензенской губернии, где отец полу­чил должность уездного врача. Учился в Чембарском уездном учили­ще и Пензенской гимназии. В 1829 г. поступил в Московский уни­верситет, на словесное отделение. В студенческие годы написал ан­тикрепостническую драму «Дмитрий Калинин». В 1832 г. универ­ситетское начальство, воспользовавшись тем, что Белинский по болезни не сдал экзаменов, исключает вольнодумного студента из университета. В 1833 г. Белинский начал посещать философский кружок Н. В. Станкевича. Тогда же он стал сотрудником журнала

92

 

«Телескоп», издававшегося Н. И. Надеждиным. В приложении к «Телескопу» — еженедельнике «Молва» была напечатана первая крупная статья Белинского «Литературные мечтания» (1834). В 1837 г. он лечился от туберкулеза в Пятигорске, где познакомился с М. Ю. Лермонтовым. В 1838 г. стал редактором преобразован­ного им журнала «Московский наблюдатель», где напечатаны, в частности, первые философские работы М. А. Бакунина. Осенью 1839 г. Белинский переехал в Петербург, стал вести в журнале «Оте­чественные записки» литературно-критический отдел. Здесь опуб­ликовано большинство его сочинений. Нещадно эксплуатируемый издателем журнала А. А. Краевским, Белинский в 1846 г. прекра­щает сотрудничество в «Отечественных записках». В 1847 г. он воз­главил критический отдел в преобразованном Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым журнале «Современник».

На протяжении пятнадцати лет напряженной творческой дея­тельности Белинский прошел сложный путь идейных исканий — от религиозной веры и идеализма к атеизму и материализму, от просветительских иллюзий, через кратковременный период так назы­ваемого «примирения с действительностью», к идее революционного преобразования общества, отражавшей настроения крепостного кре­стьянства. По определению В. И. Ленина, Белинский явился «пред­шественником полного вытеснения дворян разночинцами» в рос­сийском освободительном движении (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 94). В начале 40-х годов, ранее критически настроенный по отношению к литературе социалистического направления, в част­ности к носившим социалистическую окраску романам французской писательницы Жорж Занд, Белинский утверждается на позициях утопического социализма.

Через всю свою жизнь Белинский пронес убеждение, что «люди — братья друг другу, хотя неразумность их отношений и де­лает их естественными врагами» (Белинский, т. 7, с. 595).

Основоположник русской реалистической критики и эстетики, Белинский с большим талантом проводил радикальные философ­ские и социальные идеи в подцензурной журналистике 40-х годов. В написанном в июле 1847 г. письме к Н. В. Гоголю, которое «было одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 94), Белинский сформулировал свое политическое кредо — требования уничтожения крепостного права, отмены телесных наказаний и соблюдения элементарной законности в России. Характеризуя капитализм как новое рабство для трудового народа, принимая и развивая критическое начало учений западноевропейских социалистов, Белинский вместе с тем настаивал на реалистическом отношении к действи­тельности. Он видел относительную прогрессивность развивающих­ся буржуазных порядков, резко отрицательно высказывался — особенно в конце жизни — об утопизме и романтических иллюзиях некоторых социальных мыслителей вроде Луи Блана и М. Бакунина. В письме В. П. Боткину от 2—6 декабря 1847 г., обсуждая вопрос

93

 


о месте буржуазной цивилизации в истории человечества. Белин­ский писал: «Я знаю, что промышленность — источник великих зол, но знаю, что она же — источник и великих благ для общества. Собственно, она только последнее зло в владычестве капитала, в его тирании над трудом» (Белинский, т. 9, с. 700).

Всю жизнь Белинский испытывал острую материальную нужду. Беспрерывный напряженный труд подрывал и без того слабое здоровье. Обострение туберкулеза заставило предпринять в 1847 г. (май — октябрь) поездку за границу для лечения. Вернувшись осенью в Петербург, Белинский успел опубликовать в «Современ­нике» несколько статей, но вскоре болезнь окончательно сломила его. Смерть спасла Белинского от ареста и заключения в крепость — именно такое намерение созрело в это время у царских охранителей.

 

СОЧИНЕНИЯ

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. СПб., 1900—17, т. 1 —11. Под ред. С. А. Венгерова.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М.— Л., 1926—48, т. 12—13. Под ред. В. С. Спиридонова.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М.— Л., 1953—59, т. 1 —13.

Белинский  В. Г. Собрание сочинений в девяти томах. М.,  1976—82, т.  1—9.

Белинский В. Г. Собрание сочинений. М., 1948, т. 1—3.

Белинский В. Г. Избранные философские сочинения,  [М.], 1948, т. 1—2.

ЛИТЕРАТУРА

Плеханов Г. В. В. Г. Белинский. Сборник статей. М.— Пг., 1923.

Щукин С. Е. Белинский и социализм. М., 1929.

В. Г. Белинский и его корреспонденты.  [М., 1948].

Литературное наследство. М., 1948—51, т. 55—57 (в т. 57 — библиографиче­ский указатель сочинений Белинского и литературы о нем).

Нечаева В. С. В. Г. Белинский. М., 1949-67  [т. 1—4].

Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., 1958.

Степанов В, И. Философские и социологические воззрения В. Г. Белинского. Минск, 1959.

Поляков  М.   Я.   Виссарион   Белинский.  Личность—идеи — эпоха.   М.,   1960.

Белинский и современность. М., 1964.

Филатова Е. М. Белинский. М., 1976.

В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. М., 1977.

Славин Л. Неистовый. Повесть о Виссарионе Белинском. М., 1977.

94

 

ТЕКСТЫ

РУКОВОДСТВО К ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ 1

Век наш — по преимуществу исторический век. Историческое созерцание могущественно и неотразимо проникло собою все сферы современного сознания. [...]

Историческое созерцание проникло всю современную действи­тельность — даже самый быт наш. Чувство общественности теперь везде сильнее, чем когда-либо прежде было. Каждый живее чувст­вует себя в обществе и общество в себе, и каждый по крайней мере претендует служить обществу, служа себе самому. Вражда между сословиями исчезает, и они примиряются в признании взаимной необходимости и взаимной важности для общества. Зависть усту­пает место соревнованию. Общественные предприятия возбуждают общий интерес, как дело, лично до каждого касающееся. Какая-нибудь железная дорога утверждается на основании опытов прошед­шего, на предвидении результатов в будущем. Для обществ как будто исчезло различие между прошедшим, настоящим и будущим: общества равно живут теперь во всех трех этих отношениях вре­мени,— и настоящее для них есть результат прошедшего, на осно­вании которого должно осуществиться и их будущее. Прогресс и движение сделались теперь словами ежедневными. Новизна никого не пугает; предела усовершенствованиям никто не ви­дит. [...]

[...] Сущность истории как науки состоит в том, чтоб возвысить понятие о человечестве до идеальной личности; чтоб во внешней

судъбе этой «идеальной личности» показать борьбу необходимого, разумного и вечного с случайным, произвольным и преходящим, а в движении вперед этой «идеальной личности» показать победу необходимого, разумного и вечного над случайным, произвольным и

преходящим.    [...]

I ..] Без  исторического  созерцания,  без  понятия о  прогрессе  человечества, без веры в разумный промысл, вечно торжествующий над произволом и случайностию,— нет истинного и живого знания в наше время. Будьте вы ориенталистом, изучите всю восточную

мудрость,   блистайте   фактическими   познаниями   в   естественных науках, удивляйте свет огромною начитанностию и фейерверочным остроумием; издевайтесь, в угождение толпе, над всяким так на -

95

 


зываемым априорным знанием и прославляйте немой, мертвый эмпиризм 2 — вы все-таки не будете от этого ученым человеком, не сделаетесь органом века, но удивите одну лишь чернь и заставите мудрых пожалеть о столь блестящих и так дурно употребленных способностях, если вы не понимаете, что современное состояние человечества есть необходимый результат разумного развития и что от его настоящего состояния можно делать посылки к его будущему состоянию, что свет победит тьму, разум победит предрассудки, свободное сознание сделает людей братьями по духу и — будет новая земля и новое небо... 3 [...]

 

ИСТОРИЯ МАЛОРОССИИ  [...] 4

Одна из самых характеристических черт нашего времени — стремление к единству и сродству доселе разрозненных элементов умственной жизни. Жизнь очевидно стремится теперь стать единою и всецелою. И если доселе проявлялась она в тысячах односторонностей, разъединенною и раздробленною на бесконечное множество сторон, из которых каждая претендовала на право исключительной монополии в области духа, превозносясь над всеми другими и гор­деливо не признавая их важности,— это противоположное органи­ческому единству стремление было необходимо для самого же этого органического единства, заря которого уже занимается на горизонте человечества. [...] Народы начинают сознавать, что они — члены ве­ликого семейства человечества, и начинают братски делиться друг с  другом духовными сокровищами своей национальности. Каждый успех одного народа быстро усвоивается другими народами, и каждый народ заимствует у другого особенно то, что чуждо его соб­ственной национальности, отдавая в обмен другим то, что составляет исключительную собственность его исторической жизни и что чуждо исторической жизни других. Теперь только слабые, ограниченные умы могут думать, что успехи человечности вредны успехам нацио­нальности и что нужны китайские стены для охранения нацио­нальности. Умы светлые и крепкие понимают, что национальный дух совсем не одно и то же, что национальные обычаи и предания старины, которыми так дорожит невежественная посредственность; они знают, что национальный дух так же не может исчезнуть или переродиться через сношения с иностранцами и вторжение новых идей и новых обычаев, как не могут исчезнуть или переродиться физиономия и натура человека через науку и обращение с людьми. И недалеко уже время, когда исчезнут мелкие, эгоистические рас­четы так называемой политики, и народы обнимутся братски, при торжественном блеске солнца разума, и раздадутся гимны прими­рения ликующей земли с умилостивленным небом! Если настоя­щее историческое положение так резко противоречит этой картине и представляет её несбыточною мечтою разгоряченной фантазии, то для умов мыслящих и способных проникать в сущность вещей это настоящее историческое положение человечества, как ни безотрад-

96

 

но оно, представляет все элементы и все данные, на основании ко­торых самые смелые мечты в настоящем становятся в будущем самою положительною действительностью. [...]

 

СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА 5

[...] Если б вся цель нашей жизни состояла только в нашем личном счастии, а наше личное счастие заключалось бы только в одной любви,— тогда жизнь была бы действительно мрачною пусты­нею, заваленной гробами и разбитыми сердцами, была бы адом, перед страшною существенностию которого побледнели бы поэти­ческие образы подземного ада, начертанные гением сурового Данте... Но — хвала вечному разуму, хвала попечительному промыслу! есть для человека и еще великий мир жизни, кроме внутреннего мира сердца,— мир исторического созерцания и общественной деятель­ности,— тот великий мир, где мысль становится делом, а высокое чувствование — подвигом, и где два противоположные берега жиз­ни — здесь   и   там — сливаются   в   одно   реальное   небо   истори­ческого прогресса, исторического бессмертия... Это мир непрерыв­ной работы, нескончаемого делания и становления, мир вечной борь­бы будущего с прошедшим,— и над этим миром носится дух божий, оглашающий хаос и мрак своим творческим и мощным глаголом «да   будет!» 6   и   вызывающий   им   светлое   торжество   настояще­го — радостные дни нового тысячелетнего царства божия на зем­ле... И благо тому, кто не праздным зрителем смотрел на этот океан шумно несущейся жизни, кто видел в нем не одни обломки кораб­лей, яростно вздымающиеся волны да мрачную, лишь молниями освещенную ночь, кто слышал в нем не одни вопли отчаяния и крики гибели, но кто не терял при этом из вида и путеводной звезды, ука­зывающей на цель борьбы и стремления, кто не был глух к голосу свыше: «Борись и погибай, если надо: блаженство впереди тебя, и если не ты — братья твои насладятся им и восхвалят  вечного бога сил и правды!» Благо тому, кто, не довольствуясь настоящею дей­ствительностью, носил в душе своей идеал лучшего существования, жил и дышал одною мыслию — споспешествовать, по мере данных ему  природою  средств,  осуществлению  на  земле  идеала, - рано поутру выходил на  общую работу и с мечом,  и  с словом,  и с заступом, и с метлою, смотря по тому, что было ему по силам, и кто являлся к своим братиям не на одни пиры веселия, но и на плач я сетования... Благо тому, кто, падая в борьбе за святое дело совершенствования, с упоением страстного блаженства погружался в успокоительное лоно силы, вызвавшей его на дело жизни, и вос­клицал в священном восторге: «Все тебе и для тебя, а моя выс­шая   награда — да   святится   имя   твое   и   да   приидет царствие твое!..» [...]

97

 

ПАРИЖСКИЕ ТАЙНЫ 7

[...] Французский пролетарий перед законом равен с самым богатым собственником (proprietaire) и капиталистом; тот и другой судится одинаким судом и, по вине, Наказывается одинаким наказа­нием; но беда в том, что от этого равенства пролетарию ничуть не легче. Вечный работник собственника и капиталиста, пролетарий весь в его руках, весь его раб, ибо тот дает ему работу и произвольно назначает за нее плату. Этой платы бедному рабочему не всегда станет на дневную пищу и на лохмотья для него самого и для его семейства; а богатый собственник с этой платы берет 99 процен­тов на сто... Хорошо равенство! И будто легче умирать зимою, в хо­лодном подвале или на холодном чердаке, с женою, с детьми, дрожа­щими от стужи, не евшими уже три дня, будто легче так умирать с хартиею, за которую пролито столько крови, нежели без хартии, но и без жертв, которых она требует?.. Собственник, как всякий выскоч­ка, смотрит на работника в блузе и деревянных башмаках, как плантатор на негра. Правда, он не может его насильно заставить на себя работать; но он может не дать ему работы и заставить его умереть с голода. Мещане-собственники — люди прозаически поло­жительные. Их любимое правило: всякий у себя и для себя. Они хотят быть правы по закону гражданскому и не хотят слышать о законах человечества и нравственности [...] Бедствия народа в Па­риже выше всякой меры превосходят самые смелые выдумки фан­тазии 8.

Но искры добра еще не погасли во Франции — они только под пеплом и ждут благоприятного ветра, который превратил бы их в яркое и чистое пламя. Народ — дитя; но это дитя растет и обе­щает сделаться мужем, полным силы и разума. Горе научило его уму-разуму и показало ему конституционную мишуру в ее истин­ном виде. Oн уже не верит говорунам и фабрикантам законов и не станет больше проливать своей крови за слова, которых значение для него темно, и за людей, которые любят его только тогда, когда им нужно загрести жар чужими руками, чтоб воспользоваться некуп­ленным теплом. В народе уже быстро развивается образование, и он уже имеет своих поэтов, которые указывают ему его будущее, деля его страдания и не отделяясь от него ни одеждою, ни образом жизни. Он еще слаб, но он один хранит в себе огонь национальной жизни и свежий энтузиазм убеждения, погасший в слоях «образованного» общества. Но и теперь еще у него есть истинные друзья: это люди, которые слили с его судьбою свои обеты и надежды и которые добро­вольно отреклись от всякого участия на рынке власти и денег. Многие из них, пользуясь европейскою известностию, как люди уче­ные и литераторы, имея все средства стоять на первом плане кон­ституционного рынка, живут и трудятся в добровольной и честной бедности. Их добросовестный и энергический голос страшен продавцам, покупщикам и акционерам администрации, и этот голос, возвышаясь за бедный, обманутый народ, раздается в ушах админи-

98


стративных антрепренеров, как звук трубы судной 9. Стоны народа, передаваемые этим голосом во всеуслышание, будят общественное мнение и потому тревожат спекулянтов власти. С этими честными голосами раздаются другие, более многочисленные, которые в заступничестве за народ видят верную спекуляцию на власть, надеж­ное средство к низвержению министерства и занятию его места. Та­ким образом, народ сделался во Франции вопросом общественным, политическим и административным. [...]

[...] Изображая французский народ в своем романе, Эжен Сю смотрит на него, как истинный мещанин (bourgeois), смотрит на него очень просто — как на голодную, оборванную чернь, невежеством и нищетою осужденную на преступления. Он не знает ни истинных пороков, ни истинных добродетелей народа, не подозревает, что у него есть будущее, которого уже нет у торжествующей и преоб­ладающей партии, потому что в народе есть вера, есть энтузиазм, есть сила нравственности.

 

 


РУКОВОДСТВО К ПОЗНАНИЮ НОВОЙ ИСТОРИИ [...]

 История есть наука нашего времени, и потому наука новая. Несмотря на то, она уже успела сделаться господствующею наукою времени, альфою и омегою века. Она дала новое направление искус­ству, сообщила новый характер политике, вошла в жизнь и нравы частных людей. Ее вопросы сделались вопросами жизни и смерти для народов и для частных людей. Это историческое направ­ление есть великое доказательство великого шага вперед, который сделало человечество в последнее время на пути совершен­ствования: оно свидетельствует, что отдельные лица начинают сознавать себя живыми органами общества — живыми членами человечества, и что, следовательно, само человечество живет уже не объективно только, но как живая, сознающая себя лич­ность.

Есть две истории: одна непосредственная, другая сознательная. Первая — это сама жизнь человечества, из самой себя развиваю­щаяся по законам разумной необходимости. Вторая — это изложе­ние фактов жизни человечества, история писанная — сознание исто­рии непосредственной. Все разумное имеет свою точку отправления ч свою цель; движение есть проявление жизни, цель есть смысл жизни. В непосредственной жизни человечества мы видим стремле­ние к разумному сознанию, стремление — непосредственное сделать в то же время и сознательным, ибо полное торжество разумности состоит в гармоническом слиянии непосредственного существования с сознательным. [...]

Мы знаем, что во времена глубокой древности и даже среди гру­бых, невежественных народов являлись гениальные личности, воз­вышавшиеся до значительных ступеней человеческого сознания. Но человек не есть сам себе цель: он живет среди других и для дру-

99

 

гих, так же как и другие живут для него. Народ — тоже личность, как и человек, только еще высшая; человечество — та же личность, что и народ, только еще высшая. Итак, если цель жизни каждого че­ловека, отдельно взятого,— сознание, то что же, если не сознание, должно быть целью существования и каждого народа и всего чело­вечества? Это тем яснее, что, как бы ни велик был человек, народ всегда выше его, и соединенные усилия многих людей всегда пре­взойдут в своих результатах его усилия.

А между тем мы видим, что доселе успехи сознания состоят только в том, что от индивидуумов они перешли к сословиям. Следо­вательно, человечеству предлежит пройти на пути совершенствова­ния или сознания еще более длинный путь, нежели какой оно про­шло уже; но этот путь будет уже более прямой и широкий; а это уже много — из чащей и дебрей выйти наконец на большую дорогу. Вот почему мы видим великий успех человечества в историческом направлении нашего века. Если человечество уже начало сознавать себя человечеством — значит, близко время, когда оно будет чело­вечеством не только непосредственно, как было доселе, но и созна­тельно. [...]

[...] Как из разнообразия характеров, способностей и воль мно­жества людей, разнообразия, впрочем, запечатленного чем-то об­щим, образуется органическое единство политического тела — народ или государство, так из разнообразия характеров народов образуется единство человечества. [...] Каждый народ потому отли­чается более или менее от всех других, что должен в общую сокро­вищницу человечества принести свою лепту. В обществе один — земледелец, другой — ремесленник, третий — воин, четвертый — художник и так далее, каждый по своей способности и своему при­званию,— и каждый по этому самому представляет собою необходи­мое колесо для движения общественной машины. То же и с народа­ми в отношении к человечеству. [...] Ничто из прожитого человече­ством не пропало втуне, но все сохранилось, чтоб ожить в новых, более сложных и полных формах, чтоб войти, подобно питательным сокам, в новое общественное тело и, присуществившись ему, утуч­нить его на новое здравие и новые силы! И даже теперь, в наш век, холодный и расчетливый, положительный и мануфактурный, в наш век, в котором малодушие видит только гниение и близкую смерть и в котором действительно маленькими самолюбиями заменились вели­кие страсти, а маленькими людьми — великие люди,— разве даже и в наш век развитие человечества остановилось? Да, если хотите, оно остановилось, но для того только, чтоб собраться с силами, запа­стись материальными средствами, которые столь же необходимы для него, как и духовные! И эти паровые машины, эти железные до­роги, электрические телеграфы — все это что же такое, если не победа духа над грубою материею, если не предвестник близкого освобождения человека от материальных работ, унижающих душу и сокрушающих волю, от рабства нужды и вещественности! И одна­ко ж еще нелепее было бы думать, что теперь развитие должно оста-

100

 

новиться, потому что дошло до самой крайней степени и дальше идти не может. Нет предела развитию человечества, и никогда чело­вечество не скажет себе: «Стой, довольно, больше идти некуда!» То, что мы называем человечеством, не есть какая-нибудь реальная личность,   ограниченная  в  самой  духовности   ее   материальными условиями и живущая для того, чтоб умереть: человечество есть идеальная личность, для которой нет смерти, ибо умирают люди, но человечество не только от этого не умирает, даже не умаляется. Человечество — это дух человеческий, а всякий дух бессмертен и вечен! И в чем же бы состояла вечная жизнь человечества, чем бы наполнилась она, если б ее развитие остановилось навсегда? Жизнь только в движении; в покое — смерть. В чем будет состоять разви­тие человечества через тысячу лет? — подобный вопрос нелеп, пото­му что неразрешим. Но в эпоху всеобщего разложения элементов, которые дотоле составляли жизнь обществ, в эпоху отрицания ста­рых начал, на которые опиралась эта жизнь, в эпоху всеобщей тоски по обновлению и всеобщего стремления к новому идеалу можно предчувствовать и даже предвидеть основание будущей эпохи, ибо самое отрицание указывает на требование, и разрушение старого всегда совершается чрез появление новых идей. Если до сих пор человечество достигло многого, это значит, что оно еще большего должно достигнуть в скорейшее время. Оно уже начало понимать,  оно — человечество: скоро захочет оно в самом деле сделаться человечеством...

Мысль гордая и великая! Нет более случайности: дух божий ведет и движет дух человеческий к его цели! Исторический фатализм — богохулъство; живая вера в прогресс и — ее следствие — сознание своего человеческого достоинства — вот плоды изучения истории, вот великое значение великой науки!.. [...]

[…] Понятие о прогрессе как источнике и цели исторического движения, производящего и рождающего события, должно быть прямым и непосредственным выводом из воззрения на народ и человечество как на идеальные личности. Но это движение и результат его - прогресс — должны  быть  определены  и  охарактеризованы как можно глубже и многостороннее. Есть люди, которые под прогрессом разумеют только сознательное движение, производимое благородными деятелями, и, как скоро на сцене истории не видят таких деятелей сейчас приходят в отчаяние, их живая вера в провидение  уступает место признанию враждебного рока, слепой случайности, произвола. Такие люди во всяком материальном движении упадок и гниение общества, унижение человеческого достоинства, преклонившего колено перед тельцом златым и жертвенником Ваала. Есть другие люди, которые, напротив, думают, что общий прогресс может быть результатом только частных выгод, корыстного расчета   и   эгоистической  деятельности   нескольких   сословий   на  счет массы общества, и вследствие этого хлопочут из всех сил о фабриках мануфактурах,  торговле, железных дорогах, машинах, об основании обществ на акциях и тому подобных насущных и по-

101

 


лезных предметах. Такие люди всякую высокую мысль, всякое вели­кодушное чувствование, всякое благородное деяние считают донки­хотством, мечтательностью, бесполезным брожением ума, потому что все это не дает процентов. Очевидно, это две крайности. [...] Общество [...]  предмет многосторонний, организм многосложный, который состоит из души и тела и в котором, следовательно, нрав­ственная сторона должна быть тесно слита с практическою и инте­ресы духовные — с выгодами материальными. Общество тогда опи­рается на прочном основании, когда оно живет высокими верова­ниями — источником великих движений и великих деяний; в веро­ваниях скрываются идеи; через распространение и обобщение идей общества двигаются вперед. Но идеи не летают по воздуху; они рас­ходятся по мере успехов коммуникации между обществами, а ком­муникации требуют путей материальных. Отсюда великое нравствен­ное значение, например, железных дорог, кроме их великого матери­ального значения как средства к усилению материального благо­состояния обществ. Историк должен показать, что исходный пункт нравственного совершенства есть прежде всего материальная пот­ребность и что материальная нужда есть великий рычаг нравствен­ной деятельности. Если б человек не нуждался в пище, в одежде, в жилище, в удобствах жизни,— он навсегда остался бы в животном состоянии. Этой истины может пугаться только детское чувство или пошлый идеализм. Но эта истина не поведет ума дельного к разоча­рованию; дельный ум увидит в ней только доказательство того, что дух не гнушается никакими путями и побеждает материю ее же собст­венным содействием, ее же собственными средствами. И потому в истории являются необходимыми не одни герои добра и сердечного убеждения, но и честолюбивые эгоисты и даже самые злодеи [...]. И все они равно работали одному и тому же духу человеческому, только одни сознательно, действуя для него и во имя его, а другие — бессознательно, действуя для себя самих, во имя своего я. И нигде, ни в чем не видно так ясно присутствия миродержавных судеб божиих, как в этом равномерном служении духу и добрых, и эго­истов, и злых, в котором скептики видят неопровержимое доказа­тельство, что человечеством правит слепой случай: ибо где же было бы обеспечение прогресса, порука за высокую цель, к которой стре­мится человечество, если б судьба народа или человечества зависе­ла только от явления честолюбивых личностей, подверженных и смерти и всем случайностям? Напротив, так как источник прогресса есть сам же дух человеческий, который беспрерывно живет, то есть беспрерывно движется, то прогресс не прерывается даже в эпохи гниения   и   смерти   обществ,   ибо   это   гниение   необходимо,   как приготовление   почвы  для  цвета   новой   жизни,   и   самая  смерть в истории, как и в природе, есть только возродительница новой жизни. [...]

102

 

ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ 1846 ГОДА

[...]   Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово, свою мысль; но какое это слово, какая мысль,— об этом пока еще рано нам хлопотать. Наши внуки или правнуки узнают это без всяких усилий напряженного разгадывания, потому что это слово, эта мысль будет сказана ими...  [...]

[...] Не любя гаданий и мечтаний и пуще всего боясь произволь­ных,  личных  выводов,   мы  не  утверждаем  за  непреложное,  что русскому народу предназначено выразить в своей национальности наиболее богатое и многостороннее содержание и что в этом заклю­чается причина его удивительной способности воспринимать и усвоивать себе все чуждое ему; но смеем думать, что подобная мысль, как предположение, высказываемое без самохвальства и фанатизма, не лишена основания... [...]

Человеческое присуще человеку потому, что он — человек; но оно проявляется в нем не иначе, как, во-первых, на основании его собственной личности и в той мере, в какой она может его вместить в себе, а во-вторых, на основании его национальности. Личность человека есть исключение других личностей и по тому самому есть ограничение человеческой сущности: ни один человек, как бы ни ве­лика была его гениальность, никогда не исчерпает самим собою ее только всех сфер жизни, но даже и одной какой-нибудь ее сто­роны. Ни один человек не только не может заменить самим собою всех людей (то есть сделать их существование ненужным), но даже и ни одного человека, как бы он ни был ниже его в нравственном или умственном отношении; но все и каждый необходимы всем и каждому. На этом и основано единство и братство человеческого рода. Человек силен и обеспечен только в обществе; но чтобы и обще­ство, в свою очередь, было сильно и обеспечено, ему необходима внутренняя, непосредственная, органическая связь — националь­ность. Она есть самобытный результат соединения людей, но не есть их произведение: ни один народ не создал своей нацио­нальности, как не создал самого себя. Это указывает на кровное, ро­довое происхождение всех национальностей. Чем ближе человек или народ к своему началу, тем ближе он к природе, тем более он ее раб; тогда он не человек, а ребенок, не народ, а племя. В том и другом человеческое развивается по мере их освобождения от естественной непосредственности. Этому освобождению часто способствуют разные внешние причины; но человеческое тем не менее приходит к народу не извне, а из него же самого, и всегда проявляется в нем нацио­нально.

Собственно говоря, борьба человеческого с национальным есть не больше, как реторическая фигура; но в действительности ее нет. Даже и тогда, когда прогресс одного народа совершается  через заимствование у другого, он тем не менее совершается национально. Иначе нет прогресса. Когда народ поддается напору чуждых ему идей и обычаев, не имея в себе силы переработывать их, самодея-

103

 

тельностию собственной национальности, в собственную же сущ­ность,— тогда он гибнет политически. [...]

[...] Со дня на день более и более обнаруживается в наше время сочувствие и любовь народа к народу. Это утешительное, гуманное явление есть результат просвещения. Но из этого отнюдь не следует, чтобы просвещение сглаживало народности и делало все народы по­хожими один на другой, как две капли воды. Напротив, наше время есть по преимуществу время сильного развития национальностей. Француз хочет быть французом и требует от немца, чтобы тот был немцем, и только на этом основании и интересуется им. В таких точ­но отношениях находятся теперь друг к другу все европейские на­роды. А между тем они нещадно заимствуют друг у друга, нисколько не боясь повредить своей национальности. [...]

Разделение народа на противоположные и враждебные будто бы друг другу большинство и меньшинство, может быть, и справедли­во со стороны логики, но решительно ложно со стороны здравого смысла. Меньшинство всегда выражает собою большинство, в хоро­шем или в дурном смысле. Еще страннее приписать большинству народа только дурные качества, а меньшинству — одни хорошие. Хороша была бы французская нация, если бы о ней стали судить по развратному дворянству времен Людовика XV-ro! Этот пример ука­зывает, что меньшинство скорее может выражать собою более дур­ные, нежели хорошие стороны национальности народа, потому что оно живет искусственною жизнию, когда противополагает себя боль­шинству, как что-то отдельное от него и чуждое ему. Это видим мы и в современной нам Франции, в лице bourgeoisie * — господствую­щего теперь в ней сословия. [...]

Важность теоретических вопросов зависит от их отношения к действительности. То, что для нас, русских, еще важные вопросы, давно уже решено в Европе, давно уже составляет там простые исти­ны жизни, в которых никто не сомневается, о которых никто не спо­рит, в которых все согласны. И — что всего лучше — эти вопросы решены там самою жизнию, или если теория и имела участие в их решении, то при помощи действительности.— Но это нисколько не должно отнимать у нас смелости и охоты заниматься решением таких вопросов, потому что, пока не решим мы их сами собою и для самих себя, нам не будет никакой пользы в том, что они решены в Европе. Перенесенные на почву нашей жизни, эти вопросы те же, да не те, и требуют другого решения.— Теперь Европу занимают новые великие вопросы 12. Интересоваться ими, следить за ними нам можно и должно, ибо ничто человеческое не должно быть чуждо нам, если мы хотим быть людьми. Но в то же время для нас было бы вовсе бесплодно принимать эти вопросы как наши собственные. В них нашего только то, что применимо к нашему положению; все остальное чуждо нам, и мы стали бы играть роль донкихотов, горя­чась из него. Этим мы заслужили бы скорее насмешки европейцев,

 

* — буржуазии (франц.),Ред.

104

 

нежели их уважение. У себя, в себе, вокруг себя, вот где должны мы искать и вопросов и их решения. Это направление будет плодотвор­но, если и не будет блестяще. И начатки этого направления видим мы в современной русской литературе [...].

 

 [ПИСЬМО К Н. В. ГОГОЛЮ]  13

[...] Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мисти­цизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, про­свещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слы­шала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерян­ного в грязи и неволе, права и законы, сообразные не с учением церк­ви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возмож­ности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужас­ное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантато­ры, утверждая, что негр — не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. Самые живые, современные национальные во­просы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполне­ния хотя тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостого кнута трех­хвостою плетью 14. Вот вопросы, которыми тревожно занята Россия в ее апатическом полусне! И в это-то время великий писатель, кото­рый своими дивно-художественными, глубоко-истинными творения­ми так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя самое как будто в зеркале,— является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их неумы­тыми рылами!.. [...] Нет, если бы Вы действительно преисполнились истиною Христова, а не дьяволова учения,— совсем не то написали бы Вы Вашему адепту из помещиков. Вы написали бы ему, что так как его крестьяне — его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хоть, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно льготнее для них, сознавая себя, в глубине своей совести, в ложном в отношении к ним положении. [...]

[…] Что  Вы подобное учение опираете на православную цер­ковь — это   я  еще  понимаю:   она   всегда   была  опорою  кнута  и

105


 


угодницей деспотизма; но Христа-то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более пра­вославною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлен, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалась в церковь и не приняло за осно­вание принципа ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гони­тельницею братства между людьми,— чем и продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движе­нием прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и неве­жества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные.  Неужели Вы этого не знаете? [...]

 

СЕЛЬСКОЕ ЧТЕНИЕ  [...]14

В последнее время положение народа всюду стало возбуждать особенное внимание правительств, обществ, науки и литературы. Торжество божественного учения евангелия и успехи образован­ности должны были наконец довести до этого Европу, несмотря на царствовавшие в ней феодальные предрассудки и учреждения, долго разъединявшие государственные сословия.

В Европе и у нас — это тот же вопрос, но не тот его харак­тер. У нас не было завоевания и — результата его — феодализма, стало быть, в нашей истории не было борьбы двух враждебных эле­ментов, из которых один представлялся бы племенем завоевавшим, другой — покоренным. Отсюда, например, система поземельной соб­ственности у нас совсем другая. При дворянстве, владеющем своею землею, у нас существует многочисленный класс свободных земле­дельцев, владеющих своею землею на коммунальном начале. Это обстоятельство, вместе с слабым развитием мануфактурной про­мышленности, причиною того, что у нас нет пролетариата в том виде, как он существует в Европе. Отсюда явление нищеты у нас имеет другой характер и другие причины. Оно делается очевидным, бросается в глаза только при неурожаях. Стало быть, это зло вре­менное и местное, которое, по обширности России, никогда не может быть для нее общим. Но тем не менее это зло трудно преду­преждать и также трудно облегчать. И вот тут-то, стало быть, настоящее наше зло. А какие его причины? — невежество, старые закоренелые привычки и предрассудки, ложные начала, на которых опирается наше земледелие, неразвитость, или, лучше сказать, почти несуществование той промышленности, которой потребителем должна б быть масса народа, затруднительность сообщений. Очевид­но, что самое верное лекарство против такого зла должно состоять в

106


успехах цивилизации и просвещения. Путь мирный и спокойный, ру­чающийся за достижение великой цели общего благосостоя­ния! [...]

[...] Мы не знаем доселе ни одного народа, которого развитие и ход вперед не были бы основаны на разделении народной жизни на народ и общество. Этого разделения нет у азиатских коснеющих народов, ибо у них разделяют народ касты, привилегии, но не просвещение и образование. Начиная с греков, родоначальников европейской цивилизации, у всех европейских народов высшие сословия были представителями образования и просвещения, по крайней мере везде то и другое начиналось с них и от них шло и к народу. Без этих высших сословий, которым обеспеченное поло­жение и присвоенные права давали возможность обратить свою деятельность на предметы умственные, народы навсегда остались бы на первобытной степени их патриархального быта. Ученые и ху­дожники большею частию везде выходили из народа, но не к народу обращались они. Правда, во времена всеобщего невежества, напри­мер, в мрачной ночи средних веков, ученые в особенности состав­ляли особую касту, равно чуждую и народу и обществу, и с той и другой стороны могли ожидать для себя только обвинения в чер­нокнижничестве и костра. Но когда мрак невежества начал рассеи­ваться, к кому обратились служители науки, кто принял в них уча­стие? — средние и высшие сословия, а не народ. Что касается до искусств, они всегда существовали и поддерживались высшими сословиями. Стало быть, это разделение народа на классы было необходимо для развития человечества. Личность вне народа есть призрак, но и народ вне личности есть тоже призрак. Одно услов­ливается другим. Народ — почва, хранящая жизненные соки всяко­го развития; личность — цвет и плод этой почвы. Развитие всегда и везде совершалось через личности, и потому-то история всякого народа так похожа на ряд биографий нескольких лиц. История пока­зывает, как часто случалось, что один человек видел дальше и пони­мал лучше всего народа то, что нужно было народу, один боролся с ним и побеждал его сопротивление, и самым народом причислялся потом за это к числу его героев. [...]

Итак, очевидно, что разделение на классы было необходимо и благодетельно для развития всего человечества и что выйти из привычек и обычаев простого народа совсем не значит выйти из стихии народной жизни в какую-то пустоту и отвлеченность и сде­латься призраком. Один народ, разумея под этим словом только людей низших сословий, не есть еще нация: нацию составляют все сословия. Люди, которые презирают народ, видя в нем только не­вежественную и грубую толпу, которую надо держать постоянно в работе и голоде, такие люди теперь не стоят возражений: это или глупцы, или негодяи, или то и другое вместе. Люди, которые смотрят на народ человечнее, но думают, что, по причине его невежества и необразованности, он не заслуживает изучения и что вовсе нечему учиться у него, такие люди, конечно, ошибаются, и с ними мы готовы

107

 


всегда спорить. Но еще больше их ошибаются те, которые думают, что народ нисколько не нуждается в уроках образованных классов и что он может от них только портиться нравственно. Нет, господа мистические философы, нуждается, да еще как! Народ — вечно ребенок, всегда несовершеннолетен. Бывают у него минуты великой силы и великой мудрости в действии, но это минуты увлечения, энтузиазма. Но и в эти редкие минуты он добр и жесток, великоду­шен и мстителен, человек и зверь. Никакая личность не сравнится с ним в эти минуты ни в способности ясно видеть истину, ни в спо­собности грубо заблуждаться, ни в добре, ни в зле, ни в гениальности, ни в ограниченности. Это сила природная, естественная, непосредст­венная, великая и ничтожная, благородная и низкая, мудрая и сле­пая в ее торжественных проявлениях. Это — море, величественное и в тишине и в буре, но никогда не зависящее от самого себя, никогда не управляющее само собою: ветер его повелитель... Просвещение и образование никогда не могут лишить народ его силы и очень могут исправить или по крайней мере смягчить его недостатки. [...]

 

ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ 1847 ГОДА16

[...] «Что за охота наводнять литературу мужиками?» — вос­клицают аристократы известного разряда. [...] А разве мужик — не человек? — Но что может быть интересного в грубом, необразо­ванном человеке? — Как что? — его душа, ум, сердце, страсти, склонности,— словом, все то же, что и в образованном человеке. [...] Конечно, отвернуться с презрением от человека падшего гораздо легче, нежели протянуть ему руку на утешение и помощь, так же как осудить его строго, во имя нравственности, гораздо легче, нежели с участием и любовию войти в его положение, иссле­довать до глубины причину его падений и пожалеть о нем, как о человеке, даже и тогда, когда он сам окажется много виноватым в своем падении. Искупитель рода человеческого приходил в мир для всех людей; не мудрых и образованных, а простых умом и сердцем рыбаков призвал он быть «ловцами человеков»17, не богатых и счастливых, а бедных, страждущих, падших искал он, чтобы одних утешить, других ободрить и восстановить. Гнойные язвы на едва прикрытом нечистыми лохмотьями теле не оскорбляли его испол­ненного любви и милосердия взгляда. Он — сын бога — челове­чески любил людей и сострадал им в их нищете, грязи, позоре, разврате, пороках, злодействах; он разрешил бросить камень в блудницу тем, которые ничем не могли упрекнуть себя в совести, и устыдил жестокосердных судей и сказал падшей женщине слово утешения,— и разбойник, испуская дух на орудии заслуженной им казни, за одну минуту раскаяния услышал от него слово прощения и мира... 18  А мы — сыны человеческие — мы хотим любить из наших братии только равных нам, отворачиваемся от низших, как от парий, от падших, как от прокаженных... Какие добродетели и

108


заслуги дали нам на это право? Не отсутствие ли именно всяких добродетелей и заслуг?.. Но божественное слово любви и братства не втуне огласило мир. То, что прежде было обязанностию только призванных лиц или добродетелью немногих избранных натур,— это самое делается теперь обязанностию обществ, служит призна­ком уже не одной добродетели, но и образованности частных лиц. Посмотрите, как в наш век везде заняты все участью низших клас­сов, как частная благотворительность всюду переходит в общест­венную, как везде основываются хорошо организованные, богатые верными средствами общества для распространения просвещения в низших классах, для пособия нуждающимся и страждущим, для от­вращения и предупреждения нищеты и ее неизбежного следствия — безнравственности и разврата. Это общее движение, столь благо­родное, столь человеческое, столь християнское, встретило своих порицателей в лице поклонников тупой и косной патриархальности. Они говорят, что тут действует мода, увлечение, тщеславие, а не человеколюбие. Пусть так, да когда же и где же в лучших челове­ческих действиях не участвовали подобные мелкие побуждения? Но как же сказать, что только такие побуждения могут быть при­чиною таких явлений? Как думать, что главные виновники таких явлений, увлекающие своим примером толпу, не одушевлены более благородными и высокими побуждениями? Разумеется, нечего удив­ляться добродетели людей, которые бросаются в благотворитель­ность не по чувству любви к ближнему, а из моды, из подражатель­ности, из тщеславия; но это добродетель в отношении к обществу, которое исполнено такого духа, что и деятельность суетных людей умеет направлять к добру! Это ли не отрадное в высшей степени явление новейшей цивилизации, успехов ума, просвещения и обра­зованности? [...]

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Первая статья, в которой Белинский выступил с проповедью идей социа­лизма. Написана по поводу книги «Руководство к всеобщей истории. Сочинение Фридриха Лоренца. Часть I». (СПб., 1841); впервые опубликована: ОЗ, 1842, № 4, без подписи. Отрывки печатаются по: Белинский, т. 4, с. 390. 391—392, 393, 395—396.

В самом начале 40-х годов Белинский приходит к выводу: «Вообще все общест­венные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки, что и будет рано или поздно. Пора освободиться личности человеческой, и без того несчастной, от гнусных оков неразумной действительности — мнения черни и предания варварских веков» (Белинский, т. 9, с. 434.— Письмо В. П. Боткину от 30 декабря 1840 — 22 января 1841 г.). Письмо Белинского к Боткину от 8 сентября 1854 г. свидетельствует о его неистовой одержимости «идеей социализма», или, как он еще выражается, идеей «социальности»: «Социальность, социальность — или смерть! Вот девиз мой. Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи? [...] Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозре­вает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братьями моими! Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее

109

 


представителей. [...] И настанет время — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы [...] когда не будет бессмыслен­ных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувство, не будет долга и обя­занностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви [...]. Не будет богатых, не будет бедных, ни царей и подданных, но будут братья, будут люди, и, по глаголу апостола Павла, Христос сдаст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и над новою землею» (Белинский, т. 9, с. 482—484). Белинский излагает здесь в своей интерпретации, в духе христианского социализма первое послание св. апостола Павла к Коринфянам (15—24). При этом Белинский едко высмеивает мысль о том, что установление мира социальной гармонии «может сде­латься само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов» (Белинский, т. 9, с. 484). В статье «Руко­водство к всеобщей истории» Белинский попытался печатно выразить свои социа­листические убеждения той поры.

2 Под ориенталистом, прославлявшим «немой, мертвый эмпиризм», имеется в виду журналист и издатель, профессор кафедры восточных языков Петербургского университета О. И. Сенковский.

3 Данные слова — одна из первых характеристик Белинским будущего социа­листического общества. Одновременно с написанием статьи о книге Ф. Лоренца Белинский начал работу над большим сочинением, не напечатанным при его жизни и получившим при первой публикации  (в 1862 г.)  заглавие «Общее значение слова литература». В этом произведении также получила выражение идея грядущего социа­листического общества (см.: Белинский, т. 6, с. 502—503, 649). Что касается путей к «великому семейству  человечества», то они мыслятся Белинским следующим образом: «[...] Тысячелетнее царство божие утвердится на земле не  сладенькими и востор­женными  фразами  идеальной  и  прекраснодушной  Жиронды,  а  террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов»  (Белинский, т. 9, с. 511).

4 Статья   по  поводу  выхода  в   свет  четырехтомной   «Истории   Малороссии» (М.,  1842)   Н. А. Маркевича; впервые опубликована: 03,  1843, № 5, без подписи. Отрывки печатаются по: Белинский, т. 5, с. 223, 224.

5 Отрывок  из  «статьи  второй»   (впервые  опубликована:  03,   1843,   № 9,  без подписи)  пушкинского цикла статей Белинского, написанного в связи с заверше­нием издания посмертного Собрания сочинений А. С. Пушкина  (1838—1841), пе­чатается по:  Белинский, т. 6, с. 159—160.

6 Реминисценция из Библии (Ветхий завет, Бытие, I).

7 Статья по поводу вышедшего в 1844 г. в Петербурге русского перевода романа Эжена Сю «Парижские тайны»; напечатана впервые: 03, 1844, № 4, без подписи. В переводе К. Р. Липперта, сделанном либо с рукописи, либо с корректуры статьи до ее просмотра в цензуре, значительная часть статьи была напечатана по-немецки (с некоторыми разночтениями) под заглавием «Eugen Sue in Rusland» («Эжен Сю в России»)  в лейпцигской газете «Zeitung fur die elagante Welt   (1844, 7 августа, № 32). Извлечения печатаются по: Белинский, т. 7, с. 62—65, 67.

8 Далее в немецком тексте следуют отсутствующие в 03 слова: «Рассмотрим теперь другую сторону картины: человек-собственник одержим злым духом стяжа­тельства. Его жизнь — непрерывная азартная игра, постоянный крик: va banque! Ажиотаж, оппозиция в палате, подкуп избирателей, покровительство эфемерной вла­сти, от которой зависит раздача доходных мест,— это зеленый стол, на который он ставит свой капитал. Неутолимая жажда собственности, ненасытный волчий голод по золоту составляет единственный пафос в жизни богачей, которые хотят стать еще богаче: так называемые «таланты»  [...]   (адвокаты, ученые, литераторы), у которых еще нет состояния, стремятся только к одному — обогатиться, а если они уже бога­ты, то стать еще богаче. Отсюда можно вывести заключение о нравственности общест­ва. Все там покупается, от голоса избирателя до совести, там не верят ни во что, кроме власти: денег  [...]» (Белинский, т. 7, с. 661—662). Под «истинными друзьями» народа здесь явно подразумеваются французские социалисты Луи Блан, Пьер Леру и др.

9 Рецензия на «Руководство к познанию новой истории для средних учебных

 110

 

заведений, сочиненное С. Смарагдовым, адъюнкт-профессором императорского Александровского лицея». СПб., 1844; впервые напечатана: 03, 1844, № 9, без подписи.

10 Отрывки воспроизводятся по: Белинский, т. 7, с. 86, 87, 90           92, 93   95.

11 Впервые опубликовано: С, 1847, № 1, без подписи. Отрывки печатаются по: Белинский, т. 8, с. 195—196, 202—203, 204, 205—206.

12 Намек на проблемы, поставленные развитием капиталистического общества (пауперизация масс и т. п.) и обсуждаемые в работах западноевропейских социа­листов. Несколько месяцев спустя, 7(19) июля 1847 г., Белинский писал из Дрездена Боткину: «Что за нищета в Германии, особенно в несчастной Силезии [...]. Только здесь я понял ужасное значение слов павперизм и пролетарият. В России эти слова не имеют смысла» (Белинский, т. 9, с. 648).

13Ответ (написан 14(26) июля 1847 г. в Зальцбрунне) на письмо Н. В. Гоголя из Франкфурта (около 8(20) июня 1847 г.), вызванное опубликованием рецензии (С, 1847, № 2, подпись: В. Б.) на книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Широко распространялся в списках в России, был известен петрашевцам. Впервые опубликован в 1855 г. Герценом (неисправно) в ПЗ, кн. 1. Отрывки печатают­ся по: Белинский, т. 8, с. 282—284.

14 Имеется в виду «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г., согласно которому наказание кнутом заменялось увеличенным количеством ударов плетью.

15 Рецензия на книгу «Сельское чтение, издаваемое князем В. Ф. Одоевским и А. П. Заблоцким. Книжка четвертая». СПб., 1848.

16 Впервые опубликована: С, 1848, № 1, без подписи. Отрывки печатаются по: Белинский, т.8, с. 600—601, 603— 604.

17 Впервые опубликовано: С, 1848, № 1 и 3, первая статья без подписи, вторая с подписью: В. Белинский. Отрывки печатаются по: Белинский, т. 8, с. 357, 359, 367.

18 См.: Евангелие от Матфея, 4, 18—19. См.: Евангелие от Луки, 23, 39—43.


111

 

Александр Иванович

 ГЕРЦЕН

Все несчастие прошлых переворотов состояло именно в опущении экономи­ческой стороны, которая тогда еще не была настолько зрела, чтоб занять свое место.

А. И. ГЕРЦЕН

Понять всю ширину и действительность, понять всю святость прав личности и не разрушить, не раздробить на атомы общество самая трудная социальная зада­ча. Ее разрешит, вероятно, сама история для будущего [...].

А. И. ГЕРЦЕН

 

Александр Герцен родился в Москве 25 марта (6 апреля) 1812 г. Отец его — богатый помещик И. А. Яковлев; мать — немка Луиза Гааг. Брак родителей оформлен не был, фамилия для сына была придумана отцом (от немецкого Herz — сердце).

Свое «духовное рождение» Герцен вел от выступления декаб­ристов; вместе с другом Николаем Огаревым он поклялся отом­стить за казненных царем Николаем I руководителей движения. Го­товясь «пожертвовать жизнью борьбе», юноша Герцен зачитывается «потаенными» стихами К. Рылеева и А. Пушкина, восторгается идеями Ж.-Ж. Руссо, увлекается драмами Ф. Шиллера, размышляет над Плутархом. Большое воздействие на формирование мировоз­зрения Герцена оказали события июльской революции 1830 г. во Франции и Польского восстания 1830—31 гг., особенно жестокая

112


расправа царизма над польскими повстанцами и кровавое подавле­ние французской буржуазией восстания лионских ткачей (1831 г.). Подтверждение своим размышлениям о несовершенстве порядков в современной ему Западной Европе, опору своим мечтаниям об об­ществе всеобщего счастья Герцен нашел в сенсимонистском учении, с которым он впервые познакомился (как и с идеями Ш. Фурье) в 1832—33 гг.

В 1833 г. Герцен, окончил физико-математическое отделение Московского университета. В июле 1834 г. вместе с Огаревым и не­которыми другими участниками сложившегося вокруг них кружка вольномыслящих юношей Герцен был арестован; за образ мыслей, «не свойственных духу правительства, мнения революционные и проникнутые пагубным учением Сен-Симона» (Герцен, т. 8, с. 206) его ссылают в апреле 1835 г. в Пермь, оттуда — в Вятку; в конце 1837 г. он переводится во Владимир. В начале 1840 г. Герцен вернул­ся в Москву, в мае переехал в Петербург, к месту службы в канце­лярии министерства внутренних дел. В июле 1841 г. за резкий отзыв в частном письме о полиции выслан в Новгород.

Выйдя в отставку, Герцен по возвращении из ссылки (июль 1842 г.) живет в Москве, занимается писательской деятельностью (роман «Кто виноват?», 1841—46, и др.), участвует в идейно-лите­ратурной борьбе, печатает в журнале «Отечественные записки» блестящие философские работы («Дилетантизм в науке», 1842—43, «Письма об изучении природы», 1844—45, и др.), в которых «сумел подняться на такую высоту, что встал в уровень с величайшими мыслителями своего времени» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 256). В это время Герцен окончательно укрепляется на позициях атеизма, материализма, социализма и революционного демокра­тизма.

В 1847 г. Герцен уехал с семьей за границу, был очевидцем со­бытий революции 1848 г. во Франции и Италии. В 1849 г. переехал в Женеву (Швейцария). Участвовал в газете Прудона «La Voix du peuple» («Голос народа»). В 1850 г. поселился в Ницце. В том же году на требование царского правительства вернуться в Россию ответил отказом.

Поражение революции 1848—49 гг. привело Герцена к пере­смотру некоторых важных положений мировоззрения. Он отказы­вается от идей разумности истории, которую прежде в общем раз­делял, резко критикует разного рода социальные утопии и романти­ческие иллюзии, ставя под сомнение даже способность науки верно отразить и предвидеть направление исторического движения («С то­го берега», 1847—50 и др.). Не видя совпадения хода истории и развития человеческой мысли, выдвинувшей и разрабатывавшей со­циалистический идеал, Герцен впадает в пессимистическое и скеп­тическое настроение относительно возможных перспектив социаль­ного переворота на Западе. По словам В. И. Ленина, эта «духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демокра-

113

 

тии уже умирала (в Европе), а революционность социалистическо­го пролетариата еще не созрела» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 256). Формой преодоления этой духовной драмы была герценовская теория «русского» крестьянского социализма: в сель­ской общине Герцен усмотрел, как ему казалось, реальный зародыш социалистического будущего: он полагал, что «человек будущего в России — мужик, точно так же, как во Франции работник» (Герцен, т. 7, с. 326), и ставил в этой связи вопрос о возможности для России миновать буржуазную, «мещанскую» фазу развития.

С августа 1852 г. Герцен живет в Лондоне; здесь он основал (1853 г.) Вольную русскую типографию для борьбы с крепостни­чеством и царизмом, издавал с 1855 г. альманах «Полярная звезда», в 1857—67 гг. вместе с Огаревым выпускал первую русскую рево­люционную газету «Колокол». Вскоре после крестьянской реформы 1861 г. Герцен резко выступил в «Колоколе» против либерализма, опубликовал статьи, разоблачающие грабительский характер рефор­мы, напечатал прокламации и другие документы революционного подполья. В период Польского восстания 1863—64 гг., понимая обреченность движения, Герцен вместе с тем счел необходимым выступить в защиту Польши.

В произведениях 50—60-х годов («Былое и думы», 1852—68, «Концы и начала», 1862—63, «Письма к противнику», 1864, и др.), уделяя особое внимание разработке проблем личности и общества, Герцен выступал последовательным критиком как буржуазного индивидуализма, «мещанства», так и уравнительных коммунисти­ческих утопий (Бабефа, Кабе и др.). Стремясь избежать край­ностей фатализма и волюнтаризма, понять историю как «свободное и необходимое дело» человека, Герцен развивает идею единства среды и личности, исторических обстоятельств и человеческой воли. Пересматривая свое прежнее понимание перспектив социального развития Европы, он вновь ставит вопрос о «современной борьбе капитала с работой». Теоретическим завещанием Герцена стала последняя его работа — «К старому товарищу» (1869), в которой, адресуясь к М. А. Бакунину, Герцен осуждает крайне экстре­мистские призывы к немедленному социальному перевороту, уничтожению государства, требование не «учить народ», а «бун­товать его».

В последние годы жизни, разойдясь по ряду вопросов с молодой революционной эмиграцией, Герцен жил в разных городах Европы. Умер Герцен 9(21) января 1870 г. в Париже, похоронен на кладби­ще Пер-Лашез. Впоследствии прах его был перевезен в Ниццу.

 

СОЧИНЕНИЯ

Сочинения А. И. Герцена и переписка с Н. А. Захарьиной. В 7 т. Издание Ф. Ф. Павленкова. СПб., 1905—06.

Герцен А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под редакцией М. К. Лемке. Пг., 1919—25, т. 1—22.

114

 

Герцен А. И. Собрание сочинений. В 30 т. М., 1954—66.

Герцен А. И. Сочинения. М., 1955—58, т. 1—9.

Герцен А. И. Избранные философские сочинения. В 2 т. М., 1948.

Герцен А. И. О социализме. Избранное. Вступительная статья В. П. Волгина. М., 1974.

ЛИТЕРАТУРА

Ленин В. И. Памяти Герцена.— Полн. собр. соч., т. 21, с. 255—262.

Плеханов Г. В. Сочинения. М.—Л., 1926, т. 23  [Статьи о Герцене].

Ветринский Ч. Герцен. СПб., 1908 (в приложении — А. Г. Фомин. Библиография произведений Герцена и литературы о нем).

Стеклов Ю. А. И. Герцен. Л., 1930.

Пипер Л. Мировоззрение Герцена. М.—Л., 1935. Литературное наследство. М., 1941—58, т. 39/40, 41/42, 61 — 64.

Чесноков Д. И. Мировоззрение Герцена. /М./, 1948.

Элъсберг Я. Е. Герцен. Жизнь и творчество. Изд. 3-е. М., 1956. Герцен в воспоминаниях современников. /М./, 1956.

Гинзбург Л. «Былое и думы» Герцена. Л., 1957.

Володин  А, И.  В поисках революционной теории   (А.  И.  Герцен).  М.,  1962. Проблемы изучения Герцена. Сборник статей. М., 1963.

Володин А. И. Герцен. М., 1970.

Розанова С. А. Толстой и Герцен. М., 1972.

Смирнова 3. В. Социальная философия Герцена. М., 1973.

Эйделъман Н. Я.  Герцен против самодержавия.  М.,   1973   (2-е изд.— 1984).

Летопись жизни и творчества А. И. Герцена. М., 1974—83, т. 1—3.

Прокофьев В. Герцен. М., 1979 (имеется библиография).

Славин Л. И. Ударивший в колокол. Повесть об Александре Герцене. М., 1983 («ПР»).

БИБЛИОГРАФИЯ

Библиография литературы об А. И. Герцене. 1917—1970. Л., вып. 1, 1978.


115

 

ТЕКСТЫ

ДИЛЕТАНТИЗМ В НАУКЕ 1

[...] Во все времена долгой жизни человечества заметны два противоположные движения; развитие одного обусловливает воз­никновение другого, с тем вместе борьбу и разрушение первого. В какую обитель исторической жизни мы не всмотримся — увидим этот процесс, и притом повторяющийся рядом метемпсихоз 2. Вслед­ствие одного начала лица, имеющие какую-нибудь общую связь между собою, стремятся отойти в сторону, стать в исключительное положение, захватить монополию. Вследствие другого начала массы стремятся поглотить выгородивших себя, взять себе плод их труда, растворить их в себе, уничтожить монополию. В каждой стране, в каждой эпохе, в каждой области борьба монополии и масс выра­жается иначе, но цехи и касты беспрерывно образуются, массы беспрерывно их подрывают, и, что всего страннее, масса, судившая вчера цех, сегодня сама оказывается цехом, и завтра масса степенью общее поглотит и побьет ее, в свою очередь. Эта полярность — одно из явлений жизненного развития человечества, явление вроде пульса, с той разницей, что с каждым биением пульса человечество делает шаг вперед. Отвлеченная мысль осуществляется в цехе, груп­па людей, собравшихся около нее, во имя ее,— необходимый орга­низм ее развития; но как скоро она достигла своей возмужалости в цехе, цех делается ей вреден [...]. Натура мысли лучезарна, всеобща; она жаждет обобщения, она вырывается во все щели, утекает между пальцами. Истинное осуществление мысли не в касте, а в человечест­ве; она не может ограничиться тесным кругом цеха; мысль не знает супружеской верности — ее объятия всем; она только для того не существует, кто хочет эгоистически владеть ею. Цех падает по мере того, как массы постигают мысль и симпатизируют с нею; жалеть нечего — он сделал свое. Цель отторжения непременно единение, общение. [...] Можно предположить, что pour la bonne bouche * цех человечества обнимет все прочие. Это еще не скоро. Пока — человек готов принять всякое звание, но к званию человека не привык 3.

[...] Будущее — возможность, а не действительность: его, собст­венно, нет. Идеал для всякой эпохи — она сама, очищенная от случайности, преображенное созерцание настоящего. Разумеется, чем

 

*напоследок (франц.).Ред.

116


всеобъемлемее и полнее настоящее, тем всемирнее и истиннее его идеал. Такова наша эпоха. Народы, грядя на совершение судеб человечества, не знали аккорда, связывавшего их звуки в единую симфонию; Августин на развалинах древнего мира возвестил высокую мысль о веси господней, к построению которой идет человечество, и указал вдали торжественную субботу успокоения. Это было поэтико-религиозное начало философии истории; оно очевидно лежало в христианстве, но долго не понимали его; не более, как век тому назад, человечество подумало и в самом деле стало спрашивать отчета в своей жизни, провидя, что оно недаром идет и что биография его имеет глубокий и единый всесвязывающий смысл. Этим  совершеннолетним  вопросом  оно  указало,  что  воспитание оканчивается. Наука взялась отвечать на него; едва она высказала ответ, явилась у людей  потребность выхода  из  науки — второй признак совершеннолетия [...]. Из врат храма науки человечество выйдет с гордым и поднятым челом, вдохновенное сознанием: omnia sua secum portans * — на творческое создание веси божией. Примирение науки ведением сняло противоречия. Примирение в жизни снимет их блаженством **.  [...]

Но как будет это? Как именно — принадлежит будущему. Мы можем предузнавать будущее, потому что мы — посылки, на которых  оснуется   его   силлогизм,— но   только   общим,   отвлеченным образом.  Когда настанет время, молния событий раздерет тучи, сожжет препятствия, и будущее, как Паллада, родится в полном вооружении 5.  Но вера в будущее — наше благороднейшее право, наше неотъемлемое благо; веруя в него, мы полны любви к настоящему.

И эта вера в будущее спасет нас в тяжкие минуты от отчаяния; и эта любовь к настоящему будет жива благими деяниями 6.

 

ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ ПРИРОДЫ 7

[[...] Что касается до Руссо, я не могу безусловно принять за вранье того, что он говорит об искусственности в жизни современного ему общества:   искусственным  кажется   неловкое,   натянутое, обветшалое. Руссо понял, что мир, его окружавший, неладен; но, нетерпеливый, негодующий и оскорбленный, он не понял, что храмина устаревшей цивилизации о двух дверях. Боясь задохнуться, он бросился в те двери, в которые входят, и изнемог, борясь с потоком, стремившимся прямо против него. Он не сообразил, что восстановление первобытной дикости более искусственно, нежели выжившая из ума цивилизация. Мне, в самом деле, кажется, что наш образ жизни, особенно в больших городах — в Лондоне или Берлине, все

 

* — все свое неся с собой (лат.).Ред.

** При этом невольно вспомнилась великая мысль Спинозы: «Beatitude поп est virtutis praemium, sed ipsa virtus» 4 (Счастье не награда за доблесть, а сама доблесть [лат.}) [Прим. А. И. Герцена].

117

 


равно,— не очень естествен; вероятно, он во многом изменится,— человечество не давало подписки жить всегда, как теперь; у развивающейся жизни ничего нет заветного. [...]

[...] Во всех этих учениях [стоицизме, эпикуреизме, скеп­тицизме, неоплатонизме.—Сост.] веет грядущее, но во всех чего-то недостает,— того властного глагола, той молнии, которая сплавляет из отрывчатых и полувысказанных начинаний единое целое. У неоплатоников — почти как у нынешних мечтателей-социалис­тов — пробиваются великие слова: примирение, обновление, παλίγγεδίς 8, αποχατάδίς παντων, но они остаются отвлеченными, неудобопонятными, так, как их теодицея 9; неоплатонизм был для ученых, для немногих. [...]

[...] Человек не отошел, как думали мыслители XVIII века, от своего естественного состояния,— он идет к нему [...].

 

ПИСЬМА ИЗ ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ 10

[...] Буржуазия не имеет великого прошедшего и никакой бу­дущности. Она была минутно хороша как отрицание, как переход, как противуположность, как отстаивание себя. Ее сил стало на борь­бу и на победу; но сладить с победою она не могла: не так воспитана. Дворянство имело свою общественную религию; правилами поли­тической экономии нельзя заменить догматы патриотизма, пре­дания мужества, святыню чести; есть, правда, религия, противуположная феодализму, но буржуа поставлен между этими двумя ре­лигиями. [...]

[...] Политическая экономия, именно вследствие своей исклю­чительности, при всей видимой практичности, явилась отвлеченной наукой богатства и развития средств, она рассматривала людей как производительную живую силу, как органическую машину; для нее общество — фабрика, государство — рынок, место сбыта; она в качестве механика старалась об употреблении наименьшей силы для получения наибольшего результата, о раскрытии законов уве­личения богатств. Она шла от принятых данных, она брала поли­тический факт (эмбриогенический, если хотите) современного об­щественного устройства — за нормальный; отправлялась от того распределения богатства и орудий, на котором захватила государст­ва. До человека собственно ей не было и дела, она занималась им по мере его производительности, равно оставляя без внимания того, который не производит за недостатком орудий, и того, который лениво тратит капитал. В такой форме наука о богатстве, основанная на правиле «имущему дается», могла иметь успех в мире торговли и купечества; но для неимущих такая наука не представляла больших прелестей. Для них — напротив — вопрос о материальном благо­состоянии был неразрывен с критикой тех данных, на которых основывалась политическая экономия и которые явным образом были причиною их бедности.

Несколько энергических, сильных, юных умов, глубоко сочув-

118


ствуя с несчастным положением пролетариев, поняли невозмож­ность исторгнуть их из жалкого и грубого состояния, не обеспечив им насущного хлеба.

Они обратились тоже к политической экономии. Но какой ответ, какое наставление могли они найти в науке, последовательно   говорившей   неимущему   «не   женись,   не   имей детей, поезжай в Америку, работай 12, 14 часов в сутки, или ты умрешь с голоду!». К этим советам человеколюбивая наука прибавляла поэтическую сентенцию, что не все приглашены природой на пир  жизни 11,   и   злую  иронию,   что   вольному  воля,   что   нищий пользуется теми же гражданскими правами, как Ротшильд. Они  увидели,   что   сытый  голодному  не  товарищ,   и   бросили старую, безжалостную науку.

Критика — сила нашего века, наше торжество и наш предел. Политическая экономия, в ее ограниченно доктринерской и ме­щанской форме, была разбита, место расчищено, но что же было поставить вместо ее? Все то, что ставила она, казалось, было неуклюже. Видя это, критика свирепела еще больше.

Но критика и сомнение — не народны. Народ требует готового учения, верования, ему нужна догматика, определенная мета. Люди, сильные на критику, были слабы на создание, народ слушал их, но качал головой, и чего-то все доискивался.

Во всех новых утопиях 12 было много разъедающего ума и мало творческой фантазии.

Народы слишком поэты и дети, чтоб увлекаться отвлеченными мыслями и чисто экономическими теориями. Они живут несрав­ненно больше сердцем и привычкой, нежели умом,— сверх того, из-за нищеты и тяжкой работы так же трудно ясно видеть вещи, как из-за богатства и ленивого пресыщения.

Попытки   нового   хозяйственного   устройства   одна   за  другой «ходили на свет и разбивались об чугунную крепость привычек,

предрассудков, фактических стародавностей, фантастических преданий. Они были сами по себе полны желанием общего блага, полны  любви и веры, полны нравственности и преданности, но не знали, как навести мосты из всеобщности в действительную жизнь, из стремления в приложение.

[...] Надежда у буржуазии одна — невежество масс.  Надежда большая, но ненависть и зависть, месть и долгое страдание образуют

быстрее, нежели думают. Может, массы долго не поймут, чем помочь своей беде, но они поймут, чем вырвать из рук несправедливые права, не для того, чтоб воспользоваться, а чтоб разбить их, не для того, чтоб обогатиться, а чтоб пустить других по миру.  [...]

Народ сначала не замечал, какой монополь в руках буржуазии, видя в ней защитника этих мнимых, а в сущности бесполезных для него прав; но страсть, с которой буржуазия предавалась стяжанию к ажиотажу, пренебрежение ко всем другим вопросам, ожесточение против неимущих — не могли не раскрыть глаза народу, особенно когда  за   него  принялись  такие  офталмисты 13,  как   Сен-Симон, Фурье, Прудон и пр.

119


 

Борьба началась; кто победит, не трудно предсказать: рано или поздно, per fas et nefas *, победит новое начало. Таков путь истории. Вопрос тут не в праве, не в справедливости — а в силе и в современ­ности. [...]

[...] Социализм предполагает республику как необходимо уже пройденный путь; политическая республика, представительная, составляет именно переход от монархии к социализму. Республика [...] не может быть совершенно свободна до тех пор, пока она при­нимает неизменными основы существующего исторического, об­щественного устройства. А в ту минуту, в которую она их пересту­пит, она становится социальной — название условное и присвоен­ное именно для означения этого перехода.

Обыкновенно думают, что социализм имеет исключительною целью разрешение вопроса о капитале, ренте и заработной плате, т. е. об уничтожении людоедства в его образованных формах. Это не совсем так. Экономические вопросы чрезвычайно важны, но они составляют одну сторону целого воззрения, стремящегося, наравне с уничтожением злоупотреблений собственности, уничто­жить на тех же основаниях и все монархическое, религиозное — в суде, в правительстве, во всем общественном устройстве и, всего более, в семье, в частной жизни, около очага, в поведении, в нрав­ственности. [...]

В XVIII столетии республика была пламенным верованием, ре­лигией, ее имя тогда была целая революция 14. В 92 году респуб­лика являлась на горизонте светлою и тожественной вестью осво­бождения, как некогда царство небесное. Разумеется, ни царство небесное, ни мечтаемая республика не могли осуществиться так, как их ожидали современники,— в самом водворении церкви и ниспровержении трона лежало освобождение людей от доли про­шедших уз; но скоро люди наткнулись на предел.

Бабеф, прежде нежели сложил голову на плаху, сказал Фран­ции, что ее революция только начало, 1'avantcoureur ** другого переворота и что этот грядущий переворот дотронется не до форм, а до сущности, до нервной пульпы гражданских обществ. Его не поняли, да и тогда не время было понимать его [...]. С наполеонов­ской эпохи прошли века — безумие Бабефа, безумие Сен-Симона и Фурье выросли со своей стороны в религию. [...]

[...] Обвинение, что социализм не выработал своего воззрения, не развил своих учений, а принялся их осуществлять, школьно и пусто; общественные перевороты никогда не бывают готовы перед борьбою; готово бывает отрицание старого; борьба — действитель­ное рождение на свет общественных идей, она их делает живыми из абстракции, учреждениями из теоретических мыслей; готовы и выработаны являются утопии — Платонова республика, Атлантида Томаса Моруса 15, царство небесное, весь божия христиан. [...]

 

* — правдами и неправдами (лат.).Ред. **   предвестница  (франц.).Ред.

120


Пока социализм был теоретическою мыслию, он делал окончатель­ные построения (фаланстер), выдумывал формы и костюмы 16; как скоро он стал осуществляться, сен-симонизм и фурьеризм исчезли и явился социализм коммунизма, т. е. борьбы на смерть, социализм Прудона, который сам недавно сказал, что у него не система, а кри­тика и негация. [...]

[...] Революция 17 не остановилась. Вместо неосторожных попы­ток и заговоров работник думает крепкую думу и ищет связи не с цеховыми революционерами, не с редакторами журналов,— а с крестьянами. [...]

В груди крестьянина собирается тяжелая буря. Он ничего не знает ни о тексте конституции, ни о разделении властей, но он мрачно посматривает на богатого собственника, на нотариуса, на ростовщика; но он видит, что, сколько ни работай, барыш идет в другие руки,— и слушает работника. Когда он его дослушает и хорошенько поймет, с своей упорной твердостью хлебопашца, с своей основательной прочностью во всяком деле, тогда он сочтет свои силы — а потом сметет с лица земли старое общественное устройство. И это будет настоящая революция народных масс. Всего вероятнее, что действительная борьба богатого меньшинст­ва и бедного большинства будет иметь характер резко коммуни­стический.

Слово это пугает старых революционеров, так, как слово «яко­бинец» пугало вольнодумов-дворян и слово «иезуит» полукатоли­ков. Они проповедовали всю жизнь равенство и братство, теперь они хотят отпрянуть, когда народ берет их за слово,— и всё еще воображают, что они идут с ним заодно и представляют во всей чистоте его стремления. [...]

[...] Пролетарий будет мерить в ту же меру, в которую ему мерили. Коммунизм пронесется бурно, страшно, кроваво, несправедливо, быстро. Середь грома и молний, при зареве горящих двор­цов, на развалинах фабрик и присутственных мест — явятся новые заповеди, крупно набросанные черты нового символа веры.

Они сочетуются на тысячу ладов с историческим бытом; но как бы ни сочетались они, основной тон будет принадлежать социа­лизму; современный государственный быт с своей цивилизацией погибнут - будут, как учтиво выражается Прудон, ликвидированы.

Вам жаль цивилизации?

Жаль ее и мне.

Но ее не жаль массам, которым она ничего не дала, кроме слез, нужды, невежества и унижения. [...]

[...] Великие революции никогда не совершаются по заранее и окончательно установленной программе. Это осознание того, чего не хотят. Борьба есть истинное рождение общественных обновлений; посредством борьбы и сравнения общие и отвлеченные идеи, неясные стремления превращаются в установления, законы и обычаи. Эмбриогенез всего живущего длителен и запутан, заро­дыш проходит через различные безобразные и странные состояния,

121

 


его развитие — не отвлеченная наука, а действительность, развитие семенного ядра и постоянное посредничество противоположностей. Когда социализм был еще беднее содержанием, носил более общий характер и был еще ближе к своей колыбели, он формулировал себя с значительно большей легкостью и предстал в религиозной форме, в которой выступает всякая великая идея в своем младенчестве; у него были тогда свои верующие, свои фанатики, свои внешние приметы — это был сен-симонизм. Затем социализм явился в виде рациональной доктрины, это был его период метафизики и отвлечен­ной науки; он построил общество a priori, он предпринял социаль­ную алгебру, психологические расчеты, для всего создал рамки, все формулировал и не оставил никаких открытий будущим людям, которым предназначил зачислиться в фантастерий. Вскоре настало время, когда социализм спустился в массы и предстал как страсть, как месть, как буйный протест, как Немезида. Едва рабочие, подав­ленные вопиющей несправедливостью существующего беспорядка, услышали издалека слова сочувствия, едва увидели они занимав­шуюся зарю сулившего им освобождение дня, как они перевели социальные учения на иной, более суровый язык, создали из них коммунизм, учение о принудительном отчуждении собственности, учение, возвышающее индивидуум при помощи общества 18, грани­чащее с деспотизмом и освобождающее между тем от голода. В наше время никто не говорит о сен-симонизме, о фурьеризме или о комму­низме. Все эти системы и учения, и еще многие другие, склонились перед мощным голосом критики и отрицания, который ничего вперед не осуждал и не систематизировал, который однако взывал к уничтожению всего того, что препятствует общественному возрож­дению, и вскрывал пошлость и лицемерие всего того, что поддер­живается друзьями порядка. Я не хочу отрицать солидарности, поневоле связывающей нас с нашими традициями, нет, конечно, нет, ибо почему человек должен презирать мечты своей юности? Пред­шествующие формы были слишком детскими, заключали истину лишь в одностороннем восприятии, но учения из-за этого вовсе не были ложными. Одна и та же великая мысль, содержащая целый мир в своем зародыше, пронизывает все социальные доктрины, не исключая даже прогрессивнейшего коммунизма. Этим учениям мы обязаны тем, что начинают сознавать, что нельзя достигнуть спасения мира, разладив старую политическую машину; от них исходит громкий призыв к реабилитации плоти, к прекращению эксплуатации человека человеком, в них впервые получили призна­ние страсти человека и была сделана попытка использовать их, а не подавлять. Солидарность однако, признаваемая мною, не означает, что я ответственен за каждую мысль, каждую фразу, детали, всю организацию каждого рассматриваемого в отдельности учения.

Одни хотят видеть в социализме лишь странные подробности, в которые впали некоторые из первых социалистов, увлеченные и ослепленные красотой идей. Скорее пророки, чем организаторы,

122


они оставались на верном пути в своих неопределенных стремле­ниях и запутывались в их применении и их последствиях. Этого никто не отрицает. Но сколько бы вы ни повторяли, что истори­ческое развитие есть непрерывная метаморфоза, в которой каждая новая форма более пригодна к содержанию истины, чем предшест­вующая,— на нас взваливают преувеличения папаши Анфантена, все чрезмерности Фурье и все ошибки икарийцев. Другие, напротив, удивленно и иронически спрашивают, что же нового в социализме, за исключением самого слова; они находят, что социализм является лишь развитием и продолжением политической экономии, и обви­няют его в неблагодарности и в плагиате. Ведь разве не было идеалом Ж. Б. Сэя, как он сам говорит, отсутствие управления? Да. Разу­меется, социализм — осуществление идеала национальной эконо­мии. Политическая экономия является вопросом, социализм его разрешением. Политическая экономия — это наблюдение, описа­ние, статистика, история производства и оборота, обращения бо­гатств. Социализм — это философия, организация и наука. Поли­тическая экономия дает материалы и документы, она производит следствие — социализм выносит приговор. Политическая экономия констатирует естественную данность богатства и нищеты — социа­лизм разрушает их не как исторический факт, а как неизбежную данность, уничтожает все границы и преграды, препятствующие обращению, сообщает собственности текучесть, т. е. одним словом уничтожает богатство и нищету. Уже в самом этом антагонизме можно усмотреть, что социализм находится в тесной связи с нацио­нальной экономией. Это анализ и синтез одной и той же мысли. В этом однако нет ничего удивительного. С тех пор, как в мире существуют доктрины, религии, системы, с тех пор, как существует умственное движение, каждое новое учение имело свои корни в ка­ком-нибудь отошедшем. Пусть новое учение отрицает отошедшее, тем не менее последнее является его точкой опоры, его почвой [...]. Социальные идеи являются, если угодно, одновременно не только с политической экономией, но даже и со всеобщей историей. Всякий протест против несправедливого распределения средств производства, против ростовщичества, против злоупотребления собственностью — есть социализм. Евангелие и апостолы — мы имеем здесь в виду только новый мир — проповедуют коммунизм. Кампанелла, Томас Мюнцер, анабаптисты, частично монахи, кваке­ры, моравские братья, большая часть русских раскольников — социалисты. Но социализм как учение, как политика и как револю­ция восходит лишь к июльским дням 1830 года.

 

С ТОГО БЕРЕГА

[...] Либералы всех стран, со времени Реставрации, звали народы на низвержение монархически-феодального устройства во имя равенства, во имя слез несчастного, во имя страданий притеснен-

123

 


ного, во имя голода неимущего; они радовались, гоняя до упаду министров, от которых требовали неудобоисполнимого, они радова­лись, когда одна феодальная подставка падала за другой, и до того увлеклись наконец, что перешли собственные желания. Они опом­нились, когда из-за полуразрушенных стен явился — не в книгах, не в парламентской болтовне, не в филантропических разгла­гольствованиях, а на самом деле — пролетарий, работник с топором и черными руками, голодный и едва одетый рубищем. Этот «несчаст­ный, обделённый брат», о котором столько говорили, которого так жалели, спросил, наконец, где же его доля во всех благах, в чем его свобода, его равенство, его братство. Либералы удивились дерзости и неблагодарности работника, взяли приступом улицы Парижа, покрыли их трупами и спрятались от брата за штыками осадного положения, спасая цивилизацию и порядок! 20 [...]

[...] Сила социальных идей велика, особенно с тех пор, как их начал понимать истинный враг, враг по праву существующего гражданского порядка — пролетарий, работник, которому досталась вся горечь этой формы жизни и которого миновали все ее плоды. Нам еще жаль старый порядок вещей, кому же и пожалеть его, как не нам? Он только для нас и был хорош, мы воспитаны им, мы его любимые дети, мы сознаемся, что ему надобно умереть, но не можем ему отказать в слезе. Ну, а массы, задавленные работой, изнуренные голодом, притупленные невежеством, они о чем будут плакать на его похоронах?.. [...]

[...] Наша цивилизация — цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочих. Я не моралист и не сентиментальный человек; мне кажется, если меньшинству было дей­ствительно хорошо и привольно, если большинство молчало, то эта форма жизни в прошедшем оправдана. Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтоб сделать возможным Гёте, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина. Природа безжалостна; точно как известное дерево, она мать и мачеха вместе; она ничего не имеет npотив того, что две трети ее произведений.идут на питание одной трети, лишь бы они разви­вались. Когда не могут все хорошо жить, пусть живут несколько, пусть живет один — на счет других, лишь бы кому-нибудь было xopoшо и широко. Только с этой точки и можно понять аристократию. Аристократия - вообще более или менее образованная антропофагия: каннибал, который ест своего невольника, помещик, который берет страшный процент с земли, фабрикант, который богатеет на счет своего работника, составляют только видоизменения одного и того же людоедства.! [...]     

Пока развитое меньшинство, поглощая жизнь поколений, едва догадывалось, отчего ему так ловко жить; пока большинство, работая день и ночь, не совсем догадывалось, что вся выгода работы — для других, и те и другие считали это естественным порядком, мир антропофагии мог держаться. Люди часто принимают предрассу­док, привычку за истину,— и тогда она их не теснит; но когда они

124


однажды поняли, что их истина — вздор, дело кончено, тогда только силою можно заставить делать то, что человек считает нелепым. Учредите постные дни без веры? Ни под каким видом; человеку сделается так же невыносимо есть постное, как верующему есть скоромное.

Работник не хочет больше работать для другого — вот вам и конец антропофагии, вот предел аристократии. Все дело оста­новилось теперь за тем, что работники не сосчитали своих сил, что крестьяне отстали в образовании; когда они протянут друг другу руку,— тогда вы распроститесь с вашим досугом, с вашей ро­скошью, с вашей цивилизацией, тогда окончится поглощение боль­шинства на выработывание светлой и роскошной жизни меньшин­ству. В идее теперь уже кончена эксплуатация человека человеком. Кончена потому, что никто не считает это отношение справед­ливым! [...]

— [...] Христианство осталось благочестивым упованием; теперь, накануне смерти, как в первом столетии, оно утешается не­бом, раем; без неба оно пропало. Водворение мысли о новой жизни несравненно труднее в наше время, у нас нет неба, нет «веси божией», наша весь 21 человеческая и должна осуществиться на той почве, на которой существует все действительное, — на зем­ле. [...] Будущее вне политики, будущее носится над хаосом всех политических и социальных стремлений и возьмет из них нитки я свою новую ткань, из которой выйдут саван прошедшему и пеленки новорожденному. Социализм   соответствует   назарейскому учению в Римской империи.

        Если припомнить, что вы сейчас сказали о христианстве, и продолжить сравнение, то будущность социализма незавидная, он: останется вечным упованием.

        И по дороге разовьет блестящий период истории под своим благословением. Евангелие не осуществилось, да это и не нужно
было; а осуществились средние века, века восстановления, века революции, но христианство проникло во все эти явления, участвовало во всем, указывало, напутствовало. Исполнение социализма представляет также неожиданное сочетание отвлеченного учения с существующими фактами. Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву, да и почва при том не остается страдательным носителем, а дает свои соки, вносит свои элементы. Новое, возникающее из борьбы утопий и консерватизма, входит в жизнь не так, как его ожидала та или другая сторона; оно является переработанным, иным, составленным из воспоминаний и надежд, из существующего и водворяемого, из преданий и возникновений, из верований и знаний, из отживших римлян и неживших германцев, соединяемых одной церковью, чуждой обоим. Идеалы, теоретические   построения   никогда   не  осуществляются   так,   как   они носятся в нашем уме.  [...]

[...]  Сердитесь сколько хотите, но мира никак не переделаете по какой-нибудь программе; он идет своим путем, и никто не в силах

125

 


его сбить с дороги. Узнавайте этот путь — и вы отбросите нраво­учительную точку зрения, и вы приобретете силу. Моральная оценка событий и журьба людей принадлежат к самым начальным ступеням понимания. [...]

[...] Объясните мне, пожалуйста, отчего верить в бога смешно, а верить в человечество не смешно; верить в царство небесное — глупо, а верить в земные утопии — умно? Отбросивши положи­тельную религию, мы остались при всех религиозных привычках и, утратив рай на небе, верим в пришествие рая земного и хвастаемся этим. Вера в будущее за гробом дала столько силы мученикам первых веков; но ведь такая же вера поддерживала и мучеников революции ; те и другие гордо и весело несли голову на плаху, потому что у них была непреложная вера в успех их идей, в торжест­во христианства, в торжество республики. Те и другие ошиблись — ни мученики не воскресли, ни республика не водворилась. Мы пришли после них и увидели это. Я не отрицаю ни величие, ни пользу веры; это великое начало движения, развития, страсти в истории, но вера в душе людской — или частный факт, или эпи­демия. Натянуть ее нельзя. [...] Можно ли, например, меня уверить, что после смерти дух человека жив, когда так легко понять неле­пость этого разделения тела и духа; можно ли меня уверить, что завтра или через год водворится социальное братство, когда я вижу, что народы понимают братство, как Каин и Авель? [...]

[...] Как аристократия, выродившаяся до болезненных кретинов, измельчавшая Европа изживет свою бедную жизнь в сумерках тупомия, в вялых чувствах без убеждений, без изящных искусств, без мощной поэзии. Слабые, хилые, глупые поколения протянутся как-нибудь до взрыва, до той или другой лавы, которая их покроет каменным покрывалом и предаст забвению — летописей.

А там? —

А там настанет весна, молодая жизнь закипит на их гробовой доске, варварство младенчества, полное неустроенных, но здоровых сил, заменит старческое варварство; дикая, свежая мощь распахнет­ся в молодой груди юных народов, и начнется новый круг событий и третий том всеобщей истории.

Основной тон его мы можем понять теперь. Он будет принад­лежать социальным идеям. Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрица­ния, и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущею, неизвестною нам революцией...

Вечная игра жизни, безжалостная, как смерть, неотразимая, как рождение, corsi e ricorsi * истории, perpetuum mobile ** маятни­ка! [...]

 

*Здесь: приливы и отливы (итал,).Ред.

 ** — вечное движение (лат.).Ред.

126


Подчинение личности обществу, народу, человечеству, идее — продолжение человеческих жертвоприношений, заклание агнца для примирения бога, распятие невинного за виновных. Все религии основывали нравственность на покорности, т. е. на добровольном рабстве, потому они и были всегда вреднее политического устройст­ва, Там было насилие, здесь разврат воли. Покорность значит с тем вместе перенесение всей самобытности лица на всеобщие, безличные сферы, независимые от него. Христианство, религия противоречий, признавало, с одной стороны, бесконечное достоинство лица, как будто для того, чтоб еще торжественнее погубить его перед искупле­нием, церковью, отцом небесным. Его воззрение проникло в нравы, оно выработалось в целую систему нравственной неволи, в целую искаженную диалектику, чрезвычайно последовательную себе. Мир, становясь более светским или, лучше сказать, приметив, наконец, что он, в сущности, такой же светский, как и был, примешал свои элементы в христианское нравоучение, но основы остались те же. Лицо, истинная, действительная монада 24 общества, было всегда пожертвовано какому-нибудь, общему понятию, собирательному имени, какому-нибудь знамени. Для кого работали, кому жертвовали, кто пользовался, кого освобождали, уступая свободу лица, об этом никто не спрашивал. Все жертвовали (по крайней мере, на словах) самих себя и друг друга.

Не место здесь разбирать, насколько неразвитость народов оправдывала такие меры воспитания. Вероятно, они были естест­венны и необходимы, мы их встречаем везде, но мы можем смело сказать, что если они и привели к великим результатам, то наверное настолько же замедлили ход развития, искажая ум ложным пред­ставлением. [...]

Дело просто в том, что эгоизм и общественность — не доброде­тели и не пороки; это основные стихии жизни человеческой, без которых не было бы ни истории, ни развития, а была бы или рас­сыпчатая жизнь диких зверей, или стада ручных троглодитов. Уничтожьте в человеке общественность, и вы получите свирепого орангутанга; уничтожьте в нем эгоизм, и из него выйдет смирное жоко. Всего меньше эгоизма у рабов. Самое слово «эгоизм» не имеет в себе полного содержания. Есть эгоизм узкий, животный, грязный, так, как есть любовь грязная, животная, узкая. Действи­тельный интерес совсем не в том, чтоб убивать на словах эгоизм и подхваливать братство,— оно его не пресилит,— а в том, чтоб сочетать гармонически свободно эти два неотъемлемые начала жизни человеческой. [...]

Гармония между лицом и обществом не делается раз навсегда, она становится каждым периодом, почти каждой страной и изменяется с обстоятельствами, как все живое. [...]

[...] Социализм отрицает полнейшим образом весь старый поря­док вещей с его правом и представительством, с его церковью и судом, с его гражданским и уголовным кодексом,— вполне отри­цает так, как христиане первых веков отрицали мир римский.

127

 


Такое отрицание — не каприз больного воображения, не лич­ный вопль человека, оскорбленного обществом, — а смертный при­говор ему, предчувствие конца, сознание болезни, влекущей дрях­лый мир к гибели и к возрождению в иных формах. Совре­менное государственное устройство падет под протестом социа­лизма. [...]

 

РОССИЯ 25

[…] Я ничего не пророчу, но я и не думаю также, что судьбы человечества и его будущее привязаны, пригвождены к Западной Европе. Если Европе не удастся подняться путем общественного преобразования, то преобразуются иные страны: есть среди них и такие, которые уже готовы к этому движению, другие к нему готовятся. Одна из них известна, я говорю о Северо-Американских Штатах. Другую же, полную сил, но вместе и дикости, - знают мало или  плохо.

Вся Европа на все лады в парламентах и клубах, на улицах и вы газетах, повторяла вопль берлинского крикуна:  «Они идут, русские! Вот они! Вот они!» […]

Никто однако не знает, что же собой представляют эти русские, эти варвары, эти казаки, что же собой представляет этот народ, мужественную юность которого Европа имела возможность оценить в бою, из коего он вышел победителем. Чего хочет этот народ, что несет он с собой? Кто хоть что-либо знает о нем? Цезарь знал галлов лучше, чем Европа знает русских. Пока Западная Европа имела веру в себя, пока будущее представлялось ей лишь продолжением ее развития, она не могла заниматься Восточной Европой; теперь же положение вещей сильно изменилось.

Это высокомерное невежество Европе более не к лицу; оно теперь являлось не сознанием превосходства, а смешной пертензией какого-нибудь кастильского гидальго в сапогах без подметок и дырявом плаще. Опасность нынешнего положения не может быть скрыта. Упрекайте русских сколько вам вздумается за то, что они рабы, - в свою очередь они вас спрашивают: «А вы, разве вы свободны?» Они могут даже прибавить, что без раскрепощения России Европе никогда не суждено быть свободной. […]

[…] По его [Гастгаузена – Ред.] словам, сельская община составляет в России все. В ней, по мнению барона, ключ к прошлому России и зародыш ее будущего, животворящая монада русского государства […]

Я полностью разделяю мнение Гастгаузена, но думаю, что сельская община – еще не все в России. Гастгаузен действительно уловил животворящий принцип русского народа; но по всей своей врожденной склонности ко всему патриархальному и вследствие полного отсутствия критического дара он не заметил, что именно отрицательная сторона общинной жизни и вызвала петербургскую реакцию. Если бы в общине не было полного поглощения личности,

120

 

то самодержавие, о котором с таким справедливым ужасом говорит Кюстин, не могло б образоваться.

Мне кажется, что в русской жизни есть нечто более высокое, чем община, и более сильное, чем власть; это «нечто» трудно выра­зить словами, и еще труднее указать на него пальцем. Я говорю о той внутренней, не вполне сознающей себя силе, которая так чудодейственно поддерживала русский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии, под восточным кнутом татарина и под западной розгой капрала; я говорю о той внутренней силе, при по­мощи которой русский крестьянин сохранил, несмотря на унизи­тельную дисциплину рабства, открытое и красивое лицо и живой ум и который, на императорский приказ образоваться, ответил через сто лет громадным явлением Пушкина; я говорю, наконец, о той силе, о той вере в себя, которая волнует нашу грудь. Эта сила, независимо от всех внешних событий и вопреки им, сохранила русский народ и поддержала его несокрушимую веру в себя. Для какой цели?.. Это-то нам и покажет время.

«Русские сельские общины и республика, славянские деревни и социальные установления». Эти слова, таким образом сгруппиро­ванные, без сомнения, звучат весьма странно для слуха читателей Гакстгаузена. Многие, я уверен в этом, спросят, находился ли вестфальский агроном в здравом уме. И однако Гакстгаузен совер­шенно прав: социальное устройство сельских общин в России — истина, столь же великая, как и могущественная славянская орга­низация политической системы. Это странно!.. Но разве еще не более странно, что рядом с европейскими рубежами в течение тысячелетия жил народ, насчитывающий теперь пятьдесят мил­лионов душ, и что в середине девятнадцатого века его образ жизни является для Европы неслыханной новостью? Русская сельская община существует с незапамятного времени, и довольно схожие формы ее можно найти у всех славянских племен. Там, где ее нет,— она пала под германским влиянием. У сербов, болгар и черногорцев она сохранилась в еще более чистом виде, чем в России. Сельская община представляет собой, так сказать, общественную единицу, нравственную личность; государству никогда не следовало посягать на нее; община является со6ственником и объектом обложения; она ответственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всем, что касается ее внутренних дел. Ее экономический принцип — полная противоположность знаменитому положению Мальтюса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом. Земля принадлежит общине, а не   отдельным ее членам; последние же обладают неотъемлемым правом иметь столько земли, сколько ее имеет каждый другой член то же общины; эта земля предоставлена ему в пожизненное владение, он не может, да и не имеет надобности передавать по наследству. [...]

[...] Вследствие этого сельский пролетариат в  России  невозможен.

129


 


Каждый из владеющих землею в общине, то есть каждый совер­шеннолетний и обложенный податью, имеет голос в делах общины. Староста и его помощники избираются миром 30. Так же поступают при решении тяжбы между разными общинами, при разделе земли и раскладке податей. [...]

Человек, привыкший во всем полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от нее; он слабеет, он не находит в себе ни силы, ни побуждений к деятельности: при малейшей опасности он спешит укрыться под защиту этой матери, которая держит, таким образом, своих детей в состоянии постоянного несовершенно­летия и требует от них пассивного послушания. В общине слишком мало движения; она не получает извне никакого толчка, который побуждал бы ее к развитию,— в ней нет конкуренции, нет внут­ренней борьбы, создающей разнообразие и движение; предо­ставляя человеку его долю земли, она избавляет его от всяких забот.

Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днем все более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации. Он искусственно вызвал нечто вроде борьбы и антагонизма, и именно в этом-то и заключалось провиденциальное назначение петербургского периода.

С течением времени этот антагонизм стал чем-то естественным. Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естест­венный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о кото­ром мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного герма­но-романского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия,— для нас уже действитель­ный факт, с которого мы начинаем; угнетенные императорским самодержавием,— мы идем навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу хри­стианству.

Утверждают, что все дикие народы начинали с подобной же общины; что она достигла у германцев полного развития, но что всюду она вынуждена была исчезнуть с началом цивилизации. Из этого заключили, что та же участь ожидает русскую общину; но я не вижу причин, почему Россия должна непременно претерпеть все фазы европейского развития, не вижу я также, почему цивилиза­ция будущего должна неизменно подчиняться тем же условиям существования, что и цивилизация прошлого.

Германская община пала, встретившись с двумя социальными идеями, совершенно противоположными общинной жизни: феода­лизмом и римским правом. Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, когда противообщинная цивилизация гибнет вследствие полной невозможности отделаться, в силу своих основ­ных начал, от противоречия между правом личным и правом общест­венным. Почему же Россия должна лишиться теперь своей сельской общины, если она сумела сберечь ее в продолжение всего своего

130


политического развития, если она сохранила ее нетронутой под тягостным ярмом московского царизма, так же как под самодержа­вием — в европейском духе — императоров?

Ей гораздо легче отделаться от администрации, насильствен­но насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины [...].

[...] До сих пор русский народ совершенно не занимался вопро­сом о правительстве; вера его была верой ребенка, покорность его — совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшуюся неприступной в веках,— свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как народ, последний в ряду других, еще полны юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате. Его прошлое было скудно, его настоящее чудовищно; конечно, все это не создает еще никаких прав.

Множество народов сошло с исторической сцены, не изведав всей полноты жизни, но у них не было таких колоссальных притязаний на будущее, как у России. Вы знаете это. В истории нельзя сказать: tarde venientibus ossa*, наоборот, им-то предназначены лучшие плоды, если только они способны ими питаться. В этом-то и заключается главный вопрос. [...] 

 

О РАЗВИТИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ 31

[...] Община не спасла крестьянина от закрепощения; далекие от мысли отрицать значение общины, мы дрожим за нее, ибо, по сути дела, нет ничего устойчивого без свободы личности. Европа, не ведавшая этой общины или потерявшая ее в превратностях прошедших веков, поняла ее, а Россия, обладавшая ею в течение тысячи лет, не понимала ее, пока Европа не пришла сказать ей, какое сокровище скрывала та в своем лоне. Славянскую общину начали ценить, когда стал распространяться социализм. Мы бросаем вызов славянофилам, пусть они докажут обратное.

Европа не разрешила противоречия между личностью и госу­дарством, но она все же поставила этот вопрос. Россия подходит к проблеме с противоположной стороны, но и она ее не решила, появления перед нами этого вопроса и начинается наше равенство. У нас больше надежд, ибо мы только еще начинаем, но надежда — лишь потому надежда, что она может не осуществиться.

Не надобно слишком доверяться будущему — ни в истории, ни в природе. Не каждый зародыш достигает зрелости, не все, что живет в душе, осуществляется, хотя при других обстоятельствах все могло бы развиться. [...]

 

* — позднему гостю — одни лишь кости (лат.).Ред.

131

 


[...] После 1830 года, с появлением сенсимонизма, социализм произвел в Москве большое впечатление на умы. Привыкнув к общинам, к земельным разделам, к рабочим артелям, мы видели в этом учении выражение чувства, более нам близкого, чем в учениях политических. Нас, свидетелей самых чудовищных злоупотреблений, социализм смущал меньше, чем западных буржуа.

Мало-помалу литературные произведения проникались социа­листическими тенденциями и одушевлением. Романы и рассказы, даже писания славянофилов, протестовали против современного общества с точки зрения не только политической. Достаточно упомянуть роман Достоевского «Бедные люди».

В Москве социализм развивался вместе с гегелевской фило­софией. Союз новой философии с социализмом представить себе не трудно, но лишь в последнее время немцы признали тесную связь науки и революции, и не потому, чтобы они прежде не понима­ли ее, а потому, что социализм, как все практическое, их не инте­ресовал. Немцы могли быть глубоко радикальными в науке, оста­ваясь консервативными в своих поступках, поэтами — на бумаге и буржуа — в жизни. Нам же, напротив, дуализм противен. Соци­ализм нам представляется самым естественным философским сил­логизмом, приложением логики к государству.

Нужно отметить, что в Петербурге социализм принимал иной характер. [...]

Петербургской учащейся молодежи больше подходит фурьеризм, нежели сенсимонизм. Фурьеризм, который стремился к немедлен­ному претворению в жизнь, требовал практического приложения, который тоже мечтал, но основывал свои мечты на арифметических выкладках и скрывал свою поэзию под именем промышленности, а любовь к свободе — под объединением рабочих в бригады,— фурьеризм должен был найти отклик в Петербурге. Фаланстер — не что иное, как русская община и рабочая казарма, военное посе­ление на гражданский лад, полк фабричных. Замечено, что у оппо­зиции, которая открыто борется с правительством, всегда есть что-то от его характера, но в обратном смысле. И я уверен, что существует известное основание для страха, который начинает испытывать русское правительство перед коммунизмом: комму­низм — это русское самодержавие наоборот32. [...]

В 1849 году новая фаланга героических молодых людей отпра­вилась в тюрьму, а оттуда на каторжные работы и в Сибирь *. [...]

 

* Мы имеем в виду общество Петрашевского. У него собирались молодые люди, чтобы обсуждать социальные вопросы. Этот клуб существовал уже несколько лет, когда, в начале венгерской кампании (3), правительство решило объявить его широким заговором и усилило аресты.

Оно нашло лишь мнения там, где искало преступный сговор, это не помешало ему осудить всех обвиняемых на смертную казнь. Чтобы придать себе ореол мило­сердия, царь заменил это наказание каторгой, ссылкой или солдатчиной. Среди осужденных называют Спешнева, Григорьева, Достоевского, Кашкина, Головинского, Момбелли и др.

132


РУССКОЕ КРЕПОСТНИЧЕСТВО 34

[...] Мне всякий раз становится не по себе, когда я говорю о народе. В наш демократический век нет ни одного слова, смысл которого был бы так извращен и так мало понятен. Идеи, которые связываются с этим словом, по большей части неопределенны, исполнены риторики, поверхностны. То народ поднимают до небес, то топчут его в грязь. К несчастью, ни благородное негодование, ки восторженная декламация не в состоянии выразить верно и точно понятие, обозначаемое словом «народ»; народ — это мощная гра-нитная основа, скрепленная цементом вековых традиций, это обшир-ный первый этаж, над которым надстроен шаткий балаган совре­менного политического устройства.

На вопрос, чего ждет русский народ, я отвечаю: начала со­циальной революции в Европе,— ждет бессознательно, в силу самого своего положения, инстинктом. Благодаря социалистическому движению в вопросе об освобождении крестьян сделан уже огром­ный шаг вперед. Правительство, дворяне, народ — никто больше не верит в возможность освобождения общины, т. е. крестьянина, без земли. Если придерживаться точки зрения безусловного и не­отъемлемого права собственности, задача эта неразрешима. [...] Говорят об уничтожении русской общины! Хотел бы я знать, думали ли серьезно об этом те немногие русские, которые предлага­ют подобную меру. Что же останется, спрашиваю я, если мы вырвем этот жизненный нерв нашего национального существования? Рус­ский народ перенес всевозможные потери и сохранил только об-щину. И неужто именно в то время, когда многие западноевро­пейские мыслители указывают на плачевные последствия раздробле-ния земельной собственности, мы со слепым легкомыслием подор­вем установление, которое призваны лишь пассивно сохранять; община ведь сама собой держится в народе и с помощью народа, привязанного к ней своими интересами и традициями, и это — единственное право, которое еще не вырвано из его рук хищни­чеством и насилием.

Общине, я знаю, ставят в вину несовместность ее с личной сво­бодой. Но разве чувствовался недостаток в этой свободе до отмены Юрьева дня (дня св. Георгия)? Разве наряду с постоянными посе­лениями не развивались подвижные общины — вольная артель и чисто военная община казаков? Неподвижная сельская община оставляла достаточно широкий простор для личной свободы и ини­циативы; она никогда не отказывала в заботе и пропитании двум своим законным отпрыскам, двум близнецам: один из них охранял и раздвигал границы страны, другой, с топором в руках, шел туда, куда призывала его работа.  [...]

Стремления   позднейших   европейских   теоретиков   не   могут, разумеется, найти удовлетворение в общинном укладе русской деревни и республиканском строе казачьих поселений. Все в них было неразвито; личная свобода то и дело приносилась в жертву демокра-

133


 

тическому и патриархальному братству. Но кто же разрушает недостроенный дом, с тем чтобы снова построить его по прежнему плану? Не наша заслуга, что мы, при неизменном квиетизме, сохра­нили тот общинный строй, который германские народы давно уже утратили среди превратностей своей истории. Но это преимущество не надобно выпускать из рук. Воспользуемся опытностью наших предшественников; она им дорого стоила. [...]

 

КРЕЩЕНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ 35

[...] Деревенские мещане-собственники составляют на Западе слой народонаселения, который тяжело налег на сельский проле­тариат и душит его, по мелочи и на чистом воздухе, так, как фабри­канты душат работников гуртом в чаду и смраде своих рабочих домов.

Сословие сельских собственников почти везде отличается изу­верством, несообщительностью и скупостью; оно сидит назаперти в своих каменных избах, далеко разбросанных и окруженных поля­ми, отгороженными от соседей. Поля эти имеют вид заплат, поло­женных на земле. На них работает батрак, бобыль, словом, сельский пролетарий, составляющий огромное большинство всего полевого населения.

Мы, совсем напротив, государство сельское, наши города — большие деревни, тот же народ живет в селах и городах; разница между мещанами и крестьянами выдумана петербургскими немцами. У нас нет потомства победителей, завоевавших нас, ни раздробле­ния полей в частную собственность, ни сельского пролетариата; крестьянин наш не дичает в одиночестве — он вечно на миру и с миром, коммунизм его общинного устройства, его деревенское само­управление делают его сообщительным и развязным. [...]

[...] Говорят, что община поглощает личность и что она несов­местима с ее развитием. В этом мнении есть доля правды. Всякий неразвитой коммунизм подавляет отдельное лицо. Но не надобно забывать, что русская жизнь находила сама в себе средства отчасти восполнять этот недостаток. Сельская жизнь образовала рядом с неподвижной, мирной, хлебопашенной деревней подвижную об­щину работников — артель и военную общину казаков.

Артель — лучшее доказательство того естественного, безотчет­ного сочувствия славян с социализмом, о котором мы столько раз говорили. Артель вовсе не похожа на германский цех, она не ищет ни монополии, ни исключительных прав, она не для того собирается, чтоб мешать другим, она устроена для себя, а не против кого-либо. Артель — соединение вольных людей одного мастерства на общий прибыток общими силами. [...]

Само собою разумеется, что ни в коммунизме деревень, ни в ка­зацких республиках мы не могли бы найти удовлетворения нашим стремлениям. Все это было слишком дико, молодо, неразвито, но из

134

 

этого не следует, что нам должно ломать эти незрелые начинания,— напротив, их надобно продолжать, развивать, образовывать. Тут нет большого достоинства, что мы неподвижно сохранили нашу об­щину, в то время как германские народы ее утратили, но это большое счастие, и его не надобно выпускать из рук. Мы долго ждали, долго временили, воспользуемся опытностью наших соседей, она им страшно дорого стоит.

Мир западный утратил свое общинное устройство; хлебопашцы и несобственники были принесены на жертву развитию меньшинства; зато развитие дворянства и горожан было велико и богато. Оно име­ло рыцарство с его высоким понятием независимой личности и среднее состояние с его непреклонной идеей права, оно имело ис­кусство и литературу, науку и промышленность, наконец, реформа­цию и революцию, которые грозно и торжественно низвергнули по­ловину церкви и половину трона.

Одна Россия, эта падчерица, эта Сандрильона 36 между народами европейскими, не имела никакой доли в приобретениях и победах своих соседей. Народ русский так же мало был способен к торжест­венному западному развитию трех последних веков, как к крестовым походам, как к схоластике и теологическим спорам, как к римскому праву и германскому феодализму. Народ русский ничего не приоб­рел со времен Владимира и Киевского периода; под монгольским гнетом ханов, под византийским царей, под немецким императоров, под. суринамским помещиков 37 он сохранил только свою незамет­ную, скромную общину, т. е. владение сообща землею, равенство всех без исключения членов общины, братский раздел полей по чис­лу работников и собственное мирское управление своими делами. Вот и все приданое Сандрильоны, зачем же отнимать последнее?.. «Затем, что при всем этом на Руси жить тяжко, ни уму, ни сердцу нет простора». Тяжко, дурно жить в России — это правда, и тем тяжелее было для нас, что мы думали, что в других странах легко и хорошо жить.

Теперь мы знаем, что и там тяжело. Оттого что и там не разрешен вопрос, около которого сосредоточилась теперь вся человеческая деятельность, вопрос об отношении лица к обществу и общества к лицу. Крайние, односторонние развития привели к двум нелепостям — к гордому своими правами, независимому англичанину, которого свобода основана на вежливой антропофагии, и к бедному русскому мужику, безлично потерянному в общине, бесправно отданному в крепость 38 и в силу того служащему съестным припасом барину.

Где  их  примирение,  как снять их  противуречие,  как  сохранить независимость  британца без людоедства,  как развить личность крестьянина без утраты общинного начала?  В этом-то вся мучительная  задача  нашего  века, в этом-то  и  состоит весь социализм.

Безумно было бы начать переворот с уничтожения свободных учреждений потому, что они на деле доступны только меньшинству;


135


 

еще безумнее уничтожить общинное начало, к которому стремится современный человек, за то, что оно не развило еще свободной личности в России. [...]

 

СТАРЫЙ МИР И РОССИЯ 39

[...] Русский народ — народ земледельческий. В Европе улучше­ния в социальном положении владеющего собственностью меньшинства коснулись лишь горожан. А крестьянам революция при­несла только отмену крепостного состояния и раздробление земель. Между тем известно, что разделение земельных участков нанесло бы смертельный удар русской общине.

В России ничто не окаменело; все в ней находится еще в теку­чем состоянии, все к чему-то готовится. Гакстгаузен справедливо заметил, что в России всюду видны «незаконченность, рост, начало». Да, всюду дают о себе знать известь, пила и топор. И при всем том люди остаются смиренными крепостными помещика, верноподдан­ными царя.

Естественно возникает вопрос — должна ли Россия пройти через все фазы европейского развития или ей предстоит совсем иное40 , революционное развитие? Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений. Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы исторического развития наших предшественников, но так, как зародыш проходит низшие ступени зоологического существования. Оконченный труд, достигнутый результат свершены и достигнуты для всех понимающих; это круговая порука прогрес­са, майорат 41 человечества. Я очень хорошо знаю, что результат сам по себе не передается, что по крайней мере он в этом случае бесполе­зен,— результат действителен, результат усваивается только вместе со всем логическим процессом. Всякий школьник заново открывает теоремы Эвклида, но какая разница между трудом Эвклида и тру­дом ребенка нашего времени!..

Россия проделала свою революционную эмбриогению в евро­пейской школе. Дворянство вместе с правительством образуют европейское государство в государстве славянском. Мы прошли через все фазы либерализма, от английского конституционализма до поклонения 93-му году. Все это было похоже — я об этом гово­рил в другом месте 42 — на аберрацию звезд, которая в малом виде повторяет пробег земли по ее орбите.

Народу не нужно начинать снова этот скорбный труд. Зачем ему проливать свою кровь ради тех полурешений, к которым мы пришли и значение которых только в том, что они выдвинули дру­гие вопросы, возбудили другие стремления?

Мы сослужили народу эту службу, мучительную, тягостную; мы поплатились виселицами, каторгой, казематами, ссылкою и жизнью, над которой тяготеет проклятие,— да, жизнью, над которой тяготеет проклятие. [...]

136


[...] Сохранить общину и освободить личность, распространить сельское и волостное self-government * на города, на государство в целом, поддерживая при этом национальное единство, развить частные права и сохранить неделимость земли — вот основной вопрос русской революции — тот самый, что и вопрос о великом социальном освобождении, несовершенные решения которого так волнуют западные умы.

Государство и личность, власть и свобода, коммунизм и эгоизм (в широком смысле слова) — вот геркулесовы столбы великой борьбы, великой революционной эпопеи.

Европа предлагает решение ущербное и отвлеченное. Россия — другое решение, ущербное и дикое.

Революция даст синтез этих решений. Социальные формулы остаются смутными, покуда жизнь их не осуществит.

Англосаксонские народы освободили личность, отрицая общест­венное начало, обособляя человека. Русский народ сохранил общин­ное устройство, отрицая личность, поглощая человека.

Закваска, которая должна была привести в движение силы, дремлющие в бездействии общинно-патриархальной жизни,— это принцип индивидуализма, личной воли. [...]

[...] Без страха и сожалений мы дошли в политике до социализ­ма, в философии — до реализма и отрицания всякой религии.

Социализм объединяет европейских революционеров с револю­ционерами славянскими.

Социализм снова привел революционную партию к народу. Это знаменательно. Если в Европе социализм воспринимается как зна­мя раздора, как угроза,— перед нами социализм предстает как раду­га революций, надежда на будущее. [...]

 

РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ 43

[...] Мы так привыкли видеть с 1789, что все перевороты делают­ся взрывами, восстаниями, что каждая уступка вырывается силой, что каждый шаг вперед берется с боя,— что невольно ищем, когда речь идет о перевороте, площадь, баррикады, кровь, топор палача. Без сомнения, восстание, открытая борьба — одно из самых могу­щественных средств революций, но отнюдь не единственное. В то время, как Франция с 1789 года шла огнедышащим путем катаклиз­мов и потрясений, двигаясь вперед, отступая назад, метаясь в судо­рожных кризисах и кровавых реакциях, Англия совершала свои огромные перемены и дома, и в Ирландии, и в колониях с обычным флегматическим покоем и в совершенной тишине. Весь правитель­ственный такт ториев и вигов состоит в уменье упираться, пока мож­но, и уступать, когда время пришло. Так, как Роберт Пиль перехо­дом своим на сторону свободной торговли одержал экономическое

 

* — самоуправление (англ.).Ред.

137

 


Ватерлоо для правительства 44, так одно из будущих министерств вступит в сделку с чартистами и даст интересам работников голос и представительство.

На наших глазах переродился Пиэмонт. В конце 1847 года управление его было иезуитское и инквизиторское, без всякой глас­ности, но с тайной полицией, с страшной светской и духовной ценсурой, убивавшей всякую умственную деятельность. Прошло десять лет, и Пиэмонт нельзя узнать, физиономия городов, народо­населения изменилась, везде новая, удвоенная жизнь, открытый вид, деятельность; а ведь эта революция была без малейших тол­чков, для этой перемены достаточно было одной несчастной вой­ны 45 и ряда уступок общественному мнению со стороны прави­тельства 46.

Артисты-революционеры не любят этого пути, мы это знаем, но нам до этого дела нет, мы просто люди, глубоко убежденные, что нынешние государственные формы России никуда не годны,— и от души предпочитаем путь мирного, человеческого развития пути развития кровавого; но с тем вместе так же искренно предпочитаем самое бурное и необузданное развитие — застою николаевского statu quo. [...]

Нас путает отсталое и ужасное состояние народа, его привычка к бесправию, бедность, подавляющая его. Все это неоспоримо затрудняет и затруднит развитие, но в противоположность Бюргеровой баллады мы скажем: живые ходят быстро 47, и шаг народных масс, когда они принимаются двигаться, необычайно велик. У нас же не к новой жизни надобно их вести, а отнять то, что подавляет их собственный стародавний быт. [...]

 

РОССИЯ И ПОЛЬША48

[...] Людям дальнего идеала, пророкам разума и прорицателям будущего, мало дела до прикладных затруднений, они указывают на разумные начала, к которым общество стремится, его законы, общую формулу его движения, предоставляя грядущим поколениям посильно осуществлять их в ежедневной борьбе сталкивающихся выгод и партий.

Одного из этих людей, месяца полтора тому назад, опустила в шотландскую землю скромная кучка друзей, и я очень благодарен судьбе, что успел еще застать его в живых и пожать почтенную и многотрудившуюся руку Роберта Оуэна. Оуэн был прав, и Англия поймет его, но конечно не в XIX столетии. Такие люди, восстанови­тели прав разума в капризной и фантастической сказке истории, велики и необходимы, и все эти предтечи мира, как Сен-Симон, Фурье, займут огромное место в сознательном развитии человечества, в самопознании общественного быта, но им почти нет прямого участия в текущих делах — это доля нас, будничных работни­ков. [...]

138


[...] Мало знать станцию, к которой мы едем, надо определить, которую версту по пути к ней мы проделываем и какие рытвины и мосты именно на этой версте. [...]

[...] Европа после всех реформ и революций остановилась на грудах трупов, по колена в крови перед страшным, неразрешимым сфинксом — поземельной собственности и пролетариата, капитала и работника. Ни французский дележ земли на атомы, ни паразит­ная жизнь английского фермерства ничего не устраняют, ничего не предупреждают. Земли становится меньше и меньше, владелец гу­бит пахаря, капитал работника, и хор пролетариев из мастерских, из фабрик, с полей сильнее и сильнее поет лионский припев: «Свинец или хлеб! Смерть или работу!» 49.

Говорят, что возле есть народ, у которого совсем другое отно­шение к поземельной собственности, у которого на деле существуют веками уцелевшие разные виды коммунистического владения зем­лею — от ежегодного дележа полей между общинниками до полной собственности; правда ли, нет ли, но согласитесь, что при настоящем положении экономического вопроса нельзя не исследовать такого важного факта. Изучение его может же дать столько же наблюдения, как микрометрические опыты Фаланги и Икарийцев? 50 [...]

[...] Социализм — необходимое последствие; пока существуют посылки,— а они так глубоко вросли в современную жизнь или выросли из такой глубины ее, что их с корнем вырвать нельзя,— социа­лизм будет ставиться их живым силлогизмом, по крайней мере до тех пор, пока мозг будет действовать нормально.

Силлогизм этот, последний логический вывод западного созна­ния, является у нас как естественная непосредственность. Мы общинный быт, право на землю нашли, как наши руки, т. е. они были тут, когда мы пришли в себя и в первый раз подумали об них. Так дикое, но резкое начало личных прав лежало в непосредственности доисторической натуры германских племен [...].

 

РУССКИЕ НЕМЦЫ И НЕМЕЦКИЕ РУССКИЕ 51

[...] Что европейские гражданские формы были несравненно выше не только старинных русских, но и теперичних, в этом нет сомнения. И вопрос не в том, догнали ли мы Запад или нет, а в том, следует ли его догонять по длинному шоссе его, когда мы можем пуститься прямее. Нам кажется, что, пройдя западной дрессировкой, подкованные ею, мы можем стать на свои ноги и вместо того чтоб твердить чужие зады и прилаживать стоптанные сапоги, нам следует подумать, нет ли в народном быту, в народном характере нашем, в нашей мысли, в нашем художестве чего-нибудь такого, что может иметь притязание на общественное устройство несравненно высшее западного. Хорошие ученики часто переводятся через класс. [...]

Исторические формы западной жизни в одно и то же время, будучи несравненно выше политического устройства России, не со

139

 


ответствуют больше современной нужде, современному пониманью. Это пониманье развилось на Западе; но с той минуты, как оно было сознано и высказано, оно сделалось общечеловеческим достоянием всех понимающих. Запад носит в себе зародыш, но желает продол­жать свою прежнюю жизнь и делает всё, чтоб произвести абортив. Кто из них останется жив — мать ли, ребенок ли, или как они при­мирятся — этого мы не знаем. Но что мать представляет больше воспоминаний, а зародыш больше надежд — в этом нет сомнения.

В виду этой борьбы возникает страна, имеющая только маску, и то прескверную, западной гражданской жизни, только ее фасаду и народный быт неразвитый, полудикий, но нисколько не похожий на народный быт европейских народов. Он в своей маске так же мало может идти, как Европа в своей коже. Что же ему делать? Следует ли ему пройти всеми фазами западной жизни для того, что­бы дойти в поте лица, с подгибающимися коленами через реки кро­ви до того же выхода, до той же идеи будущего устройства и не­возможности современных форм, до которых дошла Европа? И при­том зная вперед, что все это не в самом деле, а только для какого-то искуса? Да разве вы не видите, что это безумно? [...]

Перед социальным вопросом начинается наше равенство с Евро­пой, или, лучше, это действительная точка пересечения двух путей; встретившись, каждый пойдет своей дорогой.

Западный мир, дойдя до своего предела, сам указал, что ему ме­шает, и отрицательно определил свое искомое. Случайное распреде­ление сил, богатств, орудий работы, оставленное ему в наследство, окаменело давностью и, укрепленное всеми новыми средствами, ставит стену, которую до сих пор нельзя взять никаким приступом. Труд с одной стороны, капитал с другой, работа с одной стороны, машина с другой, голод с одной стороны, штыки с другой. Сколько социализм ни ходит около своего вопроса, у него нет другого раз­решения, кроме лома и ружья. «Vivre en travaillant ou mourir en sombattant!» * — кричат работники 52. «Qui a du plomb a