«…Много званых, но мало избранных… Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником. <…> Как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой. Но прежде надлежит Ему много пострадать и быть отвержену родом сим».

Евангелие от Луки, 14:27, 17:26

«Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой, и следуй за Мною. <…> Говорю вам, что Илия уже пришел, и не узнали его, а поступили с ним, как хотели; так и Сын Человеческий пострадает от них».

Евангелие от Матфея, 16:24, 17:10

«Мои дети… и унизят вас, и вознесут вас… Счастливы вы, получая явления противных сил, знаменующих вашу битву за Меня… Красный крест любви покроет поле битвы вашей, и вознесется песня гармонии».

Учение Живой Этики, «Зов»

«Явление Ленина примите как знак чуткости Космоса».

Учение Живой Этики, «Община»

 

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

КОММУНИСТА

 

 

 

САМАЯ ГОРДАЯ ПЕСНЯ

Что я Жизни смогу оставить

в благодарность за то, что жил?

Чем смогу я её прославить —

Жизнь, которую страстно любил?

Не за то, что меня баловала

беззаботным мельканием дней,

не за радости, что расточала

всемогущей рукою своей,

Не за легкое счастье успеха,

не за гладкий проторенный путь

чем-то добрым, хорошим навеки

я обязан её помянуть.

Я люблю тебя, Жизнь, за время

то, что ты для меня отвела,

за единственный, трудный,

но верный,

путь, которым вперёд повела,

За нелегкий,

порою суровый,

дерзновенный полёт в Коммунизм,

в этот мир

ослепительно новый —

вот за что я люблю тебя, Жизнь!

Я люблю тебя

страстно и нежно

за возможность искать и творить,

за тревожную радость надежды

завтра новое что-то свершить.

И за счастье

постичь необъятный

мир любви и отчаянных мук

я готов хоть сгореть безвозвратно —

мне ни сердца не жаль, ни рук.

Мне не жаль,

что в свою комнатушку

не тащил я изысканный хлам,

не пыхтел над пивною кружкой,

не держал взаперти чулан.

Не стремился к высокому чину,

тёплых мест для себя не искал,

не завёл себе садик с малиной

и огурчики не смаковал.

Не построил себе домишко

и не стал припеваючи жить,

и не крыл, как тузом,

«красной книжкой»,

когда нечем уж было крыть.

Что мечту не делил на части,

что не крохи сбирал в пути,

что досталось мне трудное счастье

вместе с временем в ногу идти.

Счастье первого шага в чудесный,

новый,

солнечный,

радостный век —

это самая гордая песня,

что сложил на земле Человек.

Пусть не мной она будет допета.

Буду петь сколько хватит сил.

Жизнь моя только в песне этой,

только ею живу и жил.

Эту песнь я оставлю жизни,

чтобы люди когда-то потом,

возведя

            небоскрёб

                          Коммунизма,

камни первые помнили в нём.

Декабрь 1962 г.

«   «   «

 

Я рождён был нежностью и грустью

для звенящих песен о любви,

ясноокой златокудрой Русью

вспеленали сердце соловьи.

Каждый куст и каждую травинку,

мир полей, озёр застывших гладь,

в лепестках озябшую росинку

не терпелось песней обласкать.

Омывали боль мою зарницы,

тварь любая трогала до слёз.

Был готов навеки я влюбиться

в белезну тоскующих берёз...

Не завидуй, друг мой, не завидуй!

Эти песни — боль души и глаз.

Быть поэтом — выставлять обиды

равнодушным людям напоказ.

Не завидуй, друг мой! Этих песен

я давно уж больше не пою:

загубила дьявольская плесень

чаровницу светлую мою.

Налетела злая  вражья сила,

заломила белы руки ей,

терпеливо ждёт моя Россия

удалых своих богатырей.

Ждёт Россия, кровью залитая,

что примчится хоть один сынок,

но, как лист, надежда отлетает,

и земля уходит из-под ног.

А кругом змеиный шелест денег,

и чужие наглые глаза.

Как же трудно этому поверить,

а поверишь — некому сказать.

И теперь, познав судьбу такую,

что вмещает вместе рай и ад,

потому и песен не пою я,

что в душе не лира, а набат.

И теперь на белые березы,

не летящий пух от тополей —

жгут мне сердце горестные слёзы

беззащитной Родины моей.

Я от них стал праведней и твёрже,

словно вновь меня вскормила мать.

Ложь меня теперь не искорёжит,

суета не сможет изломать.

И теперь мой стих не гладит уши,

он стреляет выстрелом в упор

в подлое людское равнодушье,

в чёрный человеческий позор.

И меня, быть может, в день иудин

из-за дерзко брошенной строки

иль чужие нелюди засудят,

иль «свои» удавят пауки.

Знаю я, что плохи с ними шутки.

Наша жизнь — не каменная твердь.

Мне бы только лишнюю минутку,

чтобы песнь последнюю допеть.

Мне бы лишь Россию дорогую

не оставить в трудный час в беде.

Защитить! А там хоть в сердце пулю

или яд невидимый в воде.

Будет так — не мучь себя, родная!

Я уйду с поднятой головой,

лебединой песней проплывая

в синеоком небе над тобой.

Пусть мне песня будет стоить жизни.

Или жизнь для песни не цена?

За неё коснись на горькой тризне

краем губ шипучего вина!

«   «   «

ЛЖЕКОММУНИСТАМ

Во времена глубокого застоя,

когда царил безбрежный леонизм,

изгадили вы самое святое —

рождавшийся в боях социализм.

Как все младенцы,

был он чист и весел.

Его штыком — он выдержал и штык.

Он всё бы выдержал,

да погубила плесень,

он всё бы смог,

да помешали вы.

Вещали вы:

наш строй могуч и вечен,

лишь кое-что поправить, и — вперед!

И густо лились пламенные речи

в давно речам не веривший народ.

Смердя в своей «руководящей роли»,

вы звали нас смотреть куда-то ввысь,

пахать,

чтоб вы внизу могли построить

за общий счёт домашний коммунизм.

И мы пахали, потакая барству,

чтоб вы жирели, словно саранча,

плевали в нас, сюсюкая о Марксе,

и предавали, славя Ильича.

Вы взяли всё, что партия дала вам.

И сверх того. И через сверх того.

Но почему-то всё вам было мало.

И, озверев от жажды капитала,

вы ждали лишь пришествия его.

И он пришёл, надменный ваш Иуда,

в личине судьбоносного вождя,

гроссмейстер политического блуда,

какого мы не знали отродясь.

Он плоть от плоти

ваше порожденье,

как сами вы, отродье тех веков,

когда всё то же «новое мышленье»

кастрировало разум простаков.

И, как тогда, когда Христа распяли,

его ученье приспособив к лжи,

уж вы-то время даром не теряли,

уж вы-то приготовили ножи!

Вы ждали лишь

внушительной команды,

И не давил вам в горле

горький ком,

когда кивнул Иуда вашей банде

и судьбоносно приказал: «Кругом!»

И, как к дерьму стремящиеся мухи,

вы принялись

в тот чёрный страшный час

плодить фронты, саюдисы и рухи,

чтобы скорей схватить за горло нас.

Вы превзошли

всех геростратов трижды,

втравив страну

в сплошной синюшный бред.

И всё за тем,

чтоб только больше выжрать,

переварить и сбросить в туалет.

И вот теперь, безжалостно разрушив,

всё то, чему кричали вы «Виват!»,

вы виртуозно мне плюете в душу,

крича, что это... Ленин виноват!

Что это партия, что это наш рабочий,

что это «подлый русский человек»,

что это все,

кто вам служить не хочет,

хоть кормит Вас уже не первый век.

Что вы сомнете всех,

кто будет против

народу уготованной судьбы.

Так что, суши сухарики, рабочий,

и партия сдавайся без борьбы!

Что ж! Поживём — увидим!

И рассудим!

Но твердо вам скажу уже сейчас

что партия — была, и есть, и будет,

и победит, очистившись от вас!

Что был и есть, и будет

наш рабочий,

и хлебороб, и честный инженер,

и их ответ предельно будет точен

на каждый ваш

предательский маневр.

И будет день, когда в одну помойку,

где Каин с Гитлером

паскудный сводят счёт,

метлой паршивой вашу «перестройку»

История торжественно сметёт.

И хлынет свет!

И люди хлынут к людям!

Чтобы сойтись в объятии одном.

Как в день Победы

грянет залп орудий

и в пыль сотрёт иудино пятно.

Мы будем жить

в прекрасном новом мире,

от плесени очистив нашу жизнь.

И он ещё свою покажет силу —

построенный в боях социализм!

КОНСЕНСУС

Решивши стать отцом народов,

лесной правитель Михаил

Однажды полную свободу

волкам и овцам объявил:

пусть, мол, в согласии с природой

живут себе по мере сил.

Мол, пусть овца даст больше мяса,

а волк скорей её сожрёт,

с таким консенсусом прекрасным

мы быстро двинемся вперед!

Указ был назван судьбоносным.

( Правитель чтил высокий слог ).

Но поразительно поносным

был у консенсуса итог.

Буквально через две недели

сожрали волки всех овец,

потом друг друга жадно съели.

А там и Мишеньке конец!

Мораль проста. Хоть стало модой

жить в соответствии с природой,

но учит опыт нас веками:

плохи консенсусы с волками!

ПРЕДАТЕЛЮ

Когда глумится над любовью

всесокрушающий разврат,

и умывает руки кровью

Россию предавший Пилат,

в часы борьбы и смертной муки,

когда в бреду моя страна,

когда кругом чужие руки

чужие чертят письмена,

когда ликуют геростраты,

и хоры правящих иуд

спешат благословить утраты

и к рабству новому зовут,

не к ним — рабам своих седалищ,

к тебе я обращаю взор,

вчера — советский мой товарищ,

сегодня — импортный позор!

Ведь это ты сегодня с ними,

их богу лживому молясь,

сознанья вечные святыни

постыдно втаптываешь в грязь!

Ведь это ты — их щит и рупор,

ты, в их игре разменный грош,

так беззастенчиво и тупо

мою Россию ПРЕДАЁШЬ!

Ты, изойдя звериным лаем

во имя волчьих их «свобод»,

сегодня в Ленина стреляешь,

чтоб завтра выстрелить в народ!

Кто ты? Невежда иль прохожий

в стране доверчивой моей?

Спал? Или ждал, чтоб глубже ножик

всобачить под лопатку ей?

Ошибка это? Иль заданье?

Иль просто яма на пути?

Тебе ищу я оправданья,

но не могу его найти!

Ведь ты кормился тем же хлебом,

под тем же небом голубым,

ты те же песни пел... и предал,

и оболгал, и осквернил!..

И надсмеялся так жестоко,

и спишь таким блаженным сном,

когда Россия на Голгофу

восходит сумрачным Христом.

Когда над ней кровавым нимбом

последний полыхает свет...

Злодей иль жертва, кто б ты ни был,

вовек тебе прощенья нет!

Ø   Ø   Ø

 

 

И вновь Христос ошибся в людях,

и вновь распят.

И вновь всё тот же жребий будет

для тех, кто свят.

И снова стыд объявлен хламом,

и честь не в счёт.

И вновь кричат менялы в храмах:

«На хоз-рас-чёт!»

И вновь Ученье вне закона,

оболган Бог.

И человечность в шею гонят

мешок и рок.

И выше всех приобретений

в ходу старье:

ветхозаветный шелест денег

и вопль: «Моё!»

И вновь главенствует Хо-зя-ин!

Не Друг, не Брат!

И бескорыстье освистали.

Ликует враг.

И снова льется кровь народов

моей страны.

И снова правят бал уроды —

Пир Сатаны.

И вновь на бедных и богатых

раздел судьбы.

И значит, вновь возьмут когда-то

топор рабы.

И значит, снова будет Чудо

и Жизнь — вперёд!

И всецелующий Иуда —

на эшафот!

*   *   *

 

Р.К.

Не жди немедленного чуда,

когда забрезжит свет рабам.

Вослед Христу идёт Иуда,

и Смерть влачится по пятам.

И раб дает благословенье

на казнь святых из века в век,

но всё же медленно и верно

в нём возгорится Человек.

Так все великие Идеи

плоды приносят в свой черёд.

И с каждым кругом всё вернее

неотвратимый крестный ход,

упившись кровью Прометеев,

ведёт Историю вперед!

*   *   *

 

Слушай, товарищ! Буржуй наступает!

Душат народ палачи.

Родину-мать, как хотят, унижают.

Что ж ты сидишь на печи?!

Кооператор и приватизатор

хитрые сети плетут.

Коль не проснёшься сегодня, то завтра

будет на шее хомут!

Право на труд, на леченье, на отдых

будешь потом вспоминать:

кровью добытое даром ты отдал,

предал ты Родину-мать!

Черная стая бандитов отпетых

правит твоею судьбой.

Гордость и совесть рабочая, где ты?

Что же случилось с тобой?

Ни Горбачев, ни дружок его Ельцин

выжить тебе не дадут.

Оба шута к униженью и смерти

верной дорогой ведут.

Нету в правительстве доброго дяди,

все подалися в воры.

Время настало! Детей своих ради

сам дело в руки бери!

Сам создавай боевые отряды,

сам защищай свой завод!

Есть голова. Есть товарищи рядом,

целый советский народ!

В чёрную ночку — конец одиночке!

Много ли сможешь один?

Только в сплоченности сила рабочих,

Вместе всегда победим!

Брось же к собачьим чертям телевизор,

трёп бесполезный, вино, огород.

В эти часы избивают Отчизну,

битва за правду идет!

Слушай, товарищ! Великая сила

в нас, если мы не скоты.

Кто же еще выйдет в бой за Россию,

если не я и не ты?!

*   *   *

 

У ТРАУРНОГО ПОЕЗДА В.И. ЛЕНИНА

К тебе, Ильич, с надеждой я пришёл,

но вижу, как ты смотришь с укоризной

и спрашиваешь, сколько же ещё

позволим издеваться над Отчизной?

Ужель нет силы защитить страну?

Ужель народ поверил лицемерам?

Я отвечаю: «Признаём вину,

и силы есть, и черной лжи не верим!»

Сквозь сладкий мёд

профессорских речей

и жёлтый визг осатаневшей прессы

я слышу звон отточенных мечей

и стон заупокойной мессы.

И в час, когда витийствует Пилат,

заманивая в топи плюрализма,

лишь тем я твёрд и лишь тому я рад,

что изучал основы ленинизма.

Когда ряды испытанных бойцов

в чернильной лжи увязли по колено,

и пошлость прославляет подлецов,

и подлость упивается изменой,

как было бы легко меня надуть

и в душу влить сомнения заразу!

Но ленинизм — надежный мой редут —

спасает и оттачивает разум.

И знаю я, куда и как идти,

и как разрушить вражеские планы.

Ты нам, Ильич, по-прежнему, свети!

Мы победим капланов и капланок!

Им не пустить корабль страны на дно,

и заковать нас в цепи не удастся,

и если уж иного не дано,

мы, как один,

пойдем за правду драться.

И пусть сегодня горя не объять

и не измерить чёрной вражьей силы,

свети, Ильич! Уже поднялась рать,

уже набат грохочет над Россией!

Уже вершится всенародный суд,

уже родятся новые герои,

и снова в бой за Родину идут

Корчагины, Матросовы и Зои.

Им нет числа! Они и тут, и там!

Их не купить ни золотом, ни рентой!

И в судный день по праведным счетам

оплатит нам Иуда все проценты!

И за позор всех этих чёрных лет,

за души, превращенные в помойки,

за клевету они дадут ответ!

Лицом к лицу! Не со страниц газет!

Кровавые прорабы перестройки.

Мы победим! И зорко будем впредь

с тобой, Ильич,

сверять походный компас.

Мы победим! Свобода или смерть!

На том стоим!

И в том тебе клянёмся!

22 января 1991 г.

«   «   «

КАК В 41-М

Всё, как тогда! Ты только вспомни

И смерть, и мор, и бабий крик...

И только не в фашистской форме

идёт стремительный блицкриг.

И только враг в сто раз умнее,

и только мы в сто раз глупей.

И на трибуне Мавзолея

стоит не гений, а пигмей.

И не фашистский их фельдфебель —

свой Ирод губит всё подряд.

И сеет ложь не доктор Геббельс,

а наш «народный депутат».

И только нет той грозной рати,

что стала насмерть под Москвой.

И торжествующий предатель

идёт с поднятой головой.

И будет так, покуда только

в толк не возьмёт моя страна,

что лгали ей про перестройку,

что пятый год идёт война,

что горе тут не от ошибок —

тут всё по плану: оболгать,

растлить, купить, скрутить на дыбе

и на торгах четвертовать!

Ведь то не ветер в поле воет

народ повсюду голосит:

От униженья, от разбоя

Россия, Родина, спаси!

Так где же ты, моя  Россия!

Где твой победоносный меч?

Где твоя праведная сила,

где огнедышащая речь?

Восстань с колен! Возьми дубину!

Да и начни скорей гвоздить

в ребро, и в дышло,

в хвост и в гриву,

через рога, промеж копыт,

чтоб свергнуть дьявольское племя,

чтобы вовек не спасся он

ни златом нобелевских премий,

ни укрывательством ООН!

Ни дна ему чтоб, ни покрышки,

ни сна, ни отдыха нигде.

Глуши на небе, как Покрышкин,

на суше бей, топи в воде!

Пошли меня своим солдатом

в любые тяжкие пути.

Ведь надо ж, чёрт возьми, когда-то

от слова к делу перейти.

Пошли меня на смерть, на муки,

туда, где пепел и зола,

где женщины ломают руки

и кто-то бьёт в колокола,

где окровавленное знамя

над пеклом боя рвётся ввысь...

Настало время! Все, кто с нами,

стальными ротами, полками

за нашу землю — СТАНОВИСЬ!

За всё, что создано народом,

за всё, что потерял народ,

за наше братство и свободу

вперёд, товарищи, ВПЕРЁД!

Как в сорок первом, за Россию

судьбы своей не пощадим.

Не покаянием, а силой,

и только силой ПОБЕДИМ!

«   «   «

 

ДЕМОКРАДЫ ( крадущие власть )

«Любви стыдятся, мысли гонят

и просят денег для цепей»

А. Пушкин.

Я долго слушал «демократов».

Чуть не сошел с ума, оглох

от густо льющегося мата

и безрассудно злобных слов.

Здесь смысл понятий искалечен.

Убит язык. В одну дуду

трубят назойливые речи

в «демократическом» бреду.

Здесь бесподобный театр абсурда.

Здесь против Бога черт восстал.

Здесь ждут спасенья от Иуды

и бьют каменьями Христа!

Здесь белым чёрное считают

и чёрным белое зовут.

Здесь Гулливера унижает

недоразвитый лилипут.

Здесь неразлучны зло и злато.

Здесь разум с сердцем разлучен.

Здесь все по-своему горбаты

и всяк по-своему смешон.

Здесь драки карликовых партий

шумят, как ветер в голове.

Здесь дети мертвого асфальта

надменно спорят о земле.

Здесь красота внушает ужас.

Здесь проституция — любовь,

цинизм — излюбленная муза,

и Храм — пристанище воров.

Как на Канатчиковой даче

здесь ничему предела нет.

Здесь Председателем — предатель

и Президентом — резидент!

Здесь суд невежд, здесь пир амбиций.

Здесь глупость — свет, ученье — тьма.

Здесь царство лжи, распятье истин

в объятиях всплывшего дерьма.

Здесь все украсть, разрушить рады.

Здесь ничего не создадут.

Не демократы — ДЕМОКРАДЫ

здесь демократию крадут!

Здесь ни убавить, ни прибавить,

Душа пуста. Угас фитиль.

И лишь одна земля исправит

горбатых в сумраке могил.

И лишь одной земле по силам

преодолеть сию чуму.

Одной тебе, моя Россия!

Тебе и больше никому!

26-27 октября 1991 года.

 

РАССКАЗ РАБОЧЕГО О «ПЕРЕСТРОЙКЕ»

 

( Почти по Высоцкому )

 

Катится «перестройка» день за днём.

Пинком под зад — мы к рынку переходим.

Но на простой вопрос, — а что потом? —

ответа к сожаленью не находим.

Мне говорят, — всё будет хорошо,

что каждый сможет стать миллионером,

что в Швеции и где-то там ещё

тому есть уникальные примеры!

Мне «демократы» каждый день суют

приманочки свои одни и те же,

но только кто мне даст гарантию,

что я не буду жить,

как в Бангладеше?

Там тоже рынок и капитализм,

и тот же швед кайфует в шевролете,

но почему-то смотрит сверху вниз,

как с голодухи помирают дети!

А если взять по всем материкам,

там целых два миллиарда голодают.

Обокрала их всех Америка

и Швеция ей в этом помогает!

Но только это ясно стало мне,

как тутже намекают два еврея,

что, мол, утёрла нос любой стране —

а, значит, мне! —

какая-то там  Южная Корея!

Я обалдел! Не находил я слов!

Но, слава богу, объяснили детки,

что там почти как у большевиков —

без дураков! —

железно выполняют пятилетки!

Вот и пойми, какого же рожна,

и день и ночь поют мне о базаре?

На кой мне хрен шарманочка нужна,

когда имел я скрипку Страдивари?

Ведь жили мы без этого дерьма —

без проституток, бизнеса и рока.

И, чёрт возьми, Америка сама

за это уважала нас глубоко!

Зато теперь пошло всё кувырком

Нажрались этой западной свободы.

Душа пуста, и нету ничего

у нас ни во саду, ни в огороде!

А если завтра спичек коробок

потянет за полтыщи, для примеру,

тогда и впрямь,

чтоб мне купить гробок,

придётся сыну стать миллионером!

Так вот оно зачем, куда ни глянь,

куда ни плюнь, вещает академик —

Шаталин, Петраков, Аганбегян,

чтоб все мы передрались из-за денег!

Хоть я, конечно, не большой знаток

в академической сегодняшней науке,

но знаю —

жить мы будем без порток,

коль будем жить,

как лебедь, рак и щука.

Я в разговорах избегаю

слова «мать»,

но только вспомню я про эту

академию,

так нет терпения, и хочется послать

её подальше к матерям

аганбегеньим!

И как увижу я на стеночке портрет,

где улыбается

мой судьбоносный гений,

без промедления бегу я в туалет,

чтоб не услышали соседи выражений.

Но только вряд ли я

так долго протяну.

Из унитаза выползут агенты,

демократично сволокут меня в тюрьму

за оскорбление чести Президента.

И будет за решеткой день за днём

уж без меня катиться перестройка.

Там будут люди кушать суп с котом

И ассорти с мышами из помойки.

Там будут о свободе говорить.

И будут пить коньяк буржуи

в люксах.

И пьяный Ельцин будет им делить,

как колбасу, страну на бенилюксы.

А я тогда на нарах полежу,

и на пайке отъем большую харю,

и буду ждать — а вдруг соображу,

за что так долго Сталина ругали?

Или за то, что цены понижал,

и не давал буржую сладкой жизни,

и если бы так дальше продолжал,

то не было б у нас капитализма?!

Или за то, что жили мы при нём

не воровство, а труд считая честью?

Об этом мы когда-нибудь споём —

коль доживём! —

когда душа опять захочет песен!

Март 1991 года.

 

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ МИТИНГ

НА МАНЕЖНОЙ

ЕЛЬ-ЦИН!

              ЕЛЬ-ЦИН!

ЕЛЬ-ЦИН!

              ЕЛЬ-ЦИН!

Истерична и слепа

жаждет крови,

кличет смерти

озверевшая толпа.

В клокотанье биомассы

нет ни личностей, ни лиц.

ЕЛЬ-ЦИН! Корчатся гримасы

обездоленных ослиц.

Всё забыто — мать родная,

совесть, Родина, народ.

ЕЛЬ-ЦИН!

              ЕЛЬ-ЦИН!

Как шальная

вся Манежная орёт.

Это было, было, было!

Сколько ельциных в веках!

Толпы корчились и выли,

Оставаясь в дураках.

Так в безумной вакханалье

волей злобного перста

оболгали и распяли

с миром шедшего Христа.

ЕЛЬ-ЦИН!

              Так была разбита

Русь, упавшая умом,

и ничтожнейший Лжедмитрий

оседлал московский трон.

ЕЛЬ-ЦИН!

              Вопли разум мутят.

ЕЛЬ-ЦИН!

              Крик сбивает с ног.

Так когда-то псих Распутин

стать «святым» в России смог.

ЕЛЬ-ЦИН!

               ЕЛЬ-ЦИН!

Словно улей

пчёл взбесившихся валит.

ЕЛЬ-ЦИН!

              Так когда-то фюрер

утопил народ в крови.

В чём причина феномена?

На Руси грабеж, разбой,

голод, смерть, разврат, измена...

ЕЛЬ-ЦИН!

Кто же он такой?

Чем душа его богата?

Что он доброго создал?

Иль, быть может, хоть когда-то

слово умное сказал?

В самом деле! Что он? Кто он?

Чем пленяет сотни лет?

Плутократ, манежный клоун...

Что ещё? Ответа нет!

И искать его не  надо.

Суть явления проста, —

ЕСЛИ ЛЮДИ СТАЛИ СТАДОМ,

ЛЮДИ МОЛЯТСЯ СКОТАМ!

И тогда ума и сердца,

мук душевных не ищи.

Будет только —

ЕЛЬ-ЦИН!

ЕЛЬ-ЦИН!

Вешай!

Бей!

Ломай!

Тащи!

Будет только лик бандита,

разрушенье,

смута, кровь,

лишь Распутин

да Лжедмитрий,

и чудовищный Адольф!

25 июня 1991 г.

 

К ПРЕДВЫБОРНОМУ ПОРТРЕТУ

ЕЛЬЦИНА

 

Нет ничего страшней Иуды

в личине благостной Христа.

Когда сулят за чудом чудо

его блудливые уста.

А за личиной холод Смерти

и Жизни праведной запрет.

Россию бьют. Смеётся Ельцин.

Ликует праздничный портрет.

Июнь 1991 г.

*   *   *

 

Дожили!

Тянутся грязною лапой

к Ленину! к Ле-ни-ну! —

приватизатор,

бывший партбосс,

плутократ и бандит.

Правда расстреляна! Совесть молчит!

В бешеной пляске звериная стая!

Сброшены маски!

Фашизм наступает!

Где ж ваше Слово,

о, сестры и братья?!

Ленину снова готовят Распятье!

Снова пылают костры его книг.

Варвары знают, как Ленин велик.

Жаждут оружие вырвать у нас.

Коршуном кружит ворующий класс.

Ленина судят! —

А завтра на плахе

корчиться будет рабочий и пахарь!

В голоде, в холоде,

в тяжких мученьях,

люди, вы вспомните вашего Ленина!

Как он был предан рабочему люду.

Как его предал всемирный Иуда.

Как вы, и сами иудами став,

радостно камни швыряли в Христа!

Вспомните, как его дело разрушив,

душу и тело вы продали Бушу!

Хуже, чем Смерть,

этот ужас затмения!

Страшно смотреть на мое поколение.

Страшно, но верю — окончится бред.

Лжи изуверов вы скажете: «Нет!

Нету вины Ильича перед нами,

Пир Сатаны мы устроили сами!».

Жаль, только каяться поздно придётся —

всё покупается, всё продается!

Был и окончился русский народ,

в час, когда Ленина он предает.

15 сентября 1991 года. Ночь.

*   *   *

 

Вы не убьёте дело Ильича!

Ваш крик воинственный

безумен и напрасен.

Коль зажжена духовности Свеча,

она уже вовеки не погаснет!

Вы не убьете памяти о нём,

хоть день и ночь громите все музеи.

Горит Свеча немеркнущим огнём

над кровожадным торжищем пигмеев!

Горит свеча, зажжёная Христом.

Всё ярче Смысл великого Ученья.

Уходит ввысь дорога над Крестом

и Коммунизм —

её предназначенье!

17 сентября 1991 года

«   «   «

 

Если б в силах был я землю

расколоть рукою твердой,

на одну бы половину

поселил бы я побеги,

жадно рвущиеся к свету,

поселил бы несмышленых

малых птиц звонкоголосых,

поселил бы смех младенца,

запах розы, свежесть утра,

синеву морей бездонных,

нежность солнца, бег газели,

капли звонкие росинок,

что застыли на тюльпанах...


Я бы этой части мира

подарил бы свое сердце,

чтоб оно набатом било,

чтоб оно огнем горело,

чтоб оно сочилось кровью,

чтоб оно напоминало,

как легко и просто Правду

разменять на мерзость злата,

и как трудно вновь пробиться

к ее свету, что один лишь

исцеление всех страданий!

Если б только был я в силах

расколоть на части землю...

На другую половину

поселил бы я болото,

изворотливость гадюки,

жабу в черных бородавках,

зависть, злобу, смех деляги,

хитрость, ненависть, распутство,

ложь отцов, что так жестоко

сыновей своих бросают,

матерей, что слово «мама»

начиняют ядом боли,

поселил бы липкость пота,

сытость, рвущуюся к славе,

поселил бы шелест денег,

поселил бы запах трупа,

и над всем над этим смрадом

я бы пугалом поставил

то, что даже этот ужас

приведет в оцепененье —

СВЯТОТАТСТВО ГОРБАЧЁВА!

*   *   *

 

Безумны Вы! Смотрите мне в глаза!

В глаза!  В глаза! Не отводите взора!

Ни мед речей, ни лживая слеза

не отвратят суровость приговора.

Не отвратят! Хотя в своем кругу

Вас, вероятно, гением считают,

не обольщайтесь! Гибель вожаку

предречена законом волчьей стаи.

Мне гадок Ваш кощунственный талант,

чья сила вся в отказе от морали.

С ним разрушитель, вор, комедиант,

но созидатель явится едва ли.

Из всех начал, что составляют жизнь,

из целей всех с маниакальной страстью

Вы предпочли убогий атавизм

плебейского стремленья к самовластью.

С пустой душой в сомнительной среде

лжекомсомольских шкурников-вождишек

Вы далеко зашли за тот предел,

где в человеке побеждает хищник.

Вас понесло! Чем выше был полет,

чем слаще власть,

тем больше Вы дичали,

и тем сильнее нравственный урод

греб под себя растущими клещами.

Давя других чердачных пауков,

Вы были бесподобны, несравненны

свободою от нравственных оков

и грацией крадущейся гиены.

Вы шли по трупам,

превращая в труп

вокруг себя дела, людей, идеи.

Смышлёный становился с Вами глуп,

и правдолюбец делался злодеем.

Вы совершили столько чёрных дел,

сгубили столько жизней, что едва ли

хоть одного из собственных друзей

ещё ни разу в жизни не предали.

Судя о людях только по себе,

по жалкой кучке «элитарной» слизи,

Вы сатанели, чувствуя везде

отпор иной, Вам не подвластной жизни.

Мешали Вам и звезды над Кремлём,

и бескорыстье умерших героев,

и всё, что мы не меряем рублем —

любовь и дружба,

Моцарт и Бетховен.

И, как сове отвратен светоч дня,

как черт дрожит от крестного знаменья,

так Вас лишало отдыха и сна

всё то, что в мире свято и нетленно.

Вам не терпелось развратить весь мир,

убить в нём всё,

чем он велик от века.

Казалось Вам — у Вас достанет сил

в любом из нас унизить Человека.

Казалось Вам — у Вас такой набор!

И чистоган, и секс, и рок, и злоба,

и казнокрад, и пьяница, и вор,

и ложь, и нож,

и даже крышка гроба.

Казалось Вам — чуть только эта рать

возьмется за фонарную веревку,

народ помчится совесть продавать

за Вашу чечевичную похлебку.

Безумны Вы! Блицкриг! Переворот!

Какой полёт больного самомненья!

Одним плевком изгадить весь народ!

Такой народ обречь на вырожденье!

Ведь нас скрутить пытались и Орда,

и Бонапарт, и фюрер бесноватый,

и дядя Сэм, и собственный бардак,

и сотни Вам подобных геростратов.

Но мы — это Добрыня и Донской,

это — Суворов. Пушкин, Даргомыжский!

Мы это — Ленин!

Вы — Попов, Руцкой,

Колчак, Собчак, «Майн Кампф»

и рынок Рижский.

Мы — это мысль и вера всех веков,

мы — это всё, в чём человечья сила,

мы — это избавленье от оков,

мы — это Правда! Вы — её могила.

Да! Мы попали в крепкие тиски.

Аж меркнул свет

от Вашей «перестройки».

Силён был бред! Да лопнули портки

с натуги у зарвавшегося волка!

Трещит блицкриг!

Ещё не Сталинград,

ещё долга дорога до Берлина,

ещё не полон перечень утрат

и список Ваших хитростей змеиных.

Ещё не раз на нас ГКЧП

нашлете Вы и нас же обвините,

и, по змеиной следуя тропе,

змеею в наши души наследите.

Но тщетно всё!

Хоть медленно народ,

как говорят, кобылу запрягает,

но коль запряг, то уж тогда — несёт!

Держись тогда,

спасайся, волчья стая!

И в этот час матёрому волку

не уцелеть ни хитростью, ни силой.

Не может волчья стая вожаку

простить незавершившегося пира.

К тому идёт! Уходит Ваша власть.

Снося пинки от правых и от левых,

недолго Вам осталось щеголять

раздетою английской королевой.

Но не народ от Вас очистит мир.

Народ брезглив.

Не ждите этой чести!

Сам Сатана Вас разума лишил,

сам Сатана найдет и способ мести.

Свершит над Вами чёрный самосуд,

о Вашу Мерзость замарает руки

из Вашей стаи хладнокровный Брут

по всем канонам Вашей же науки.

Угробит Вас их волчий аппетит.

Вы ж в голом виде - лакомое блюдо!

В один момент Вас стая превратит

в обглоданные косточки Иуды!

Да будет так!  В отличье от зверей

мы сохраним их на тысячелетья,

мы даже им построим мавзолей,

чтоб не забыла память человечья

о том, что значит Правду разменять

на мерзкий звон иудиного злата.

Оборони нас Память, чтоб опять

не возродилось царство геростратов.

23 октября 1991 года.

*   *   *

 

О, «демократ»! О, «демократ»!

Какое слово ты изгадил!

Идёт войной на брата брат

и у народа хлеб украден!

И Христа ради ветеран

у вора милостыню просит!

И пуще самых тяжких ран

жгут безответные вопросы.

Кому, зачем она нужна,

свобода блуда и разврата,

и почему растет мошна

лишь у неправедно богатых?

И почему унижен труд?

И столько в людях стало злобы!

И что ни день то там, то тут

испепеляющий Чернобыль!

И, если это — гуманизм

и в этом — цель его и средство,

скажи мне — что тогда фашизм,

и что такое людоедство?!

Где демократия твоя?

В орущих толпах изуверов?

В том, что партийная свинья

переползла в миллионеры?

В том, что развалена страна,

что столько раз спасла планету,

и столько вылезло дерьма

на звон иудиной монеты?

Иль в том, что преданный народ,

лишившись воли и рассудка,

в колодец собственный плюет

во имя барского желудка?

Ты все со временем поймешь

о, «демократ» самодовольный!

Тебя ещё такою болью

изранит собственная ложь!

И ты сто раз сойдёшь с ума,

хоть не стоял на нём вовеки.

И только нищая сума

в тебе пробудит человека.

И твой апломб сотрется в прах,

как марафет публичной девки.

И ты услышишь, как в гробах

вопят оболганнные предки.

И ты поймешь в тот страшный миг,

как ты ничтожен без Отчизны,

и закричишь, увидев лик

обыкновенного фашизма.

И ты захочешь выпить яд,

чтоб не страдать в зверином стаде...

О, «демократ»!

О, «демократ»!

Какое слово ты изгадил!!!

23 октября 1991 года.

*   *   *

 

Нет! Не пойдет История назад!

Ни вопль невежд,

ни натиск бизнесменов,

ни горбачевско-геббельсовский яд

её великий ход не переменят!

Пусть много их,

пусть очень мало нас.

Христос один когда-то жил в пустыне.

И был распят. Но Разум не погас,

и к нам дошел, и с нами не остынет.

Крепись, мой друг! И не себя жалей,

а только их — лишившихся рассудка.

Что может быть несчастнее червей,

живущих лишь позывами желудка?

Крепись, мой друг!

Не верь газетным уткам.

Верь Разуму и Совести своей!

*   *   *

 

Нет жизни без борьбы!

Покуда в пекле битвы,

покуда злобен враг,

покуда точит боль,

я вижу цель — живой или убитый,

в беде иль в почестях — горжусь

своей судьбой!

Нет жизни без мечты,

нет жизни в примиреньи!

Где совесть спит, вкусив плоды побед,

где праздность царствует,

где сыто дремлет время —

там смерть близка,

там жизни вовсе нет.

И если скажут мне,

что человек не камень,

что жизнь кратка.

что с гробовой доской

сближаюсь я своими же руками -

приемлю всё! Приемлю жизнь такой!

И только потому не сладок мне покой,

что жизнь кратка...

А отдых ждёт веками!

*   *   *

 

Слышу ли музыку тихо звучащую,

гляну в широкое, чистое небо —

в думах волнуются образы счастья.

Жгучего счастья!.. Которого не было.

Не было радости неомраченной

черным предчувствием,

смутной тревогой,

не было смеха без горькой иронии,

многое жаждалось, сбылось немногое.

Сбылось немногое. Тлела лучинушка

счастья убогого тусклыми бликами.

Вечно она находилась — причинушка

несовершенья святого, великого.

Вечно ползучее что-то, нечистое

мучило душу невнятными бедами.

Разум иссушенный выстрадал, высветил

страшную истину —

                            ...Родину предали!

Предали, продали. Ленью, молчанием,

пышными одами, мелкими мыслями,

чувствами низкими, вечным качанием

между мещанами и коммунистами.

Сами все продали! Мистерам-твистерам,

клятвопреступникам, грязным ворюгам.

Мечем теперь нескончаемым бисером

речи бессмысленно друг перед другом.

Мыслим эпохами. Делаем крохами.

Ахаем, охаем, мрём от амбиций,

пучимся страхами, прыгаем блохами,

чтобы прославиться, но не разбиться.

Вот и допрыгались.

Вот и прославились.

Вынесен приговор.

Нет больше Братьев.

Рухнула Родина.

Хищными стаями

черные каины гадят в Распятье.

Что же теперь? Где спасенье высокое?

Плыть ли опять

в безнадежность туманную?

Рухнуть ли разом обломками сокола

в битву жестокую, болью чтоб ранило

счастье когда-то бродившее около,

счастье далекое, близкое, странное...

Август 1991 г.

*   *   *

 

Ивановы, Петровы, Володины —

горделивый когда-то народ —

как же это случилось, что Родину

чуть не каждый из вас предаёт?

Что за пойло сварили вам жуткое,

из каких окаянных корней,

если думать вы стали желудками,

наподобие диких зверей?

Обольстили вас вороги баснями,

и случилась такая беда,

что, пылая страстями колбасными,

вы лишились любви и стыда.

И, ликуя, как те краснокожие,

что продались за дюжину бус.

до такого позора вы дожили,

так жестоко унизили Русь!

Захотелось вам цивилизации,

да не той, что культуру несёт,

той, где акции и резервации,

той, что соки из мира сосет!

Вы прильнули душой не к Бетховену,

вас пленил не Уэллс и не Спок.

Фунты стерлингов, марки и доллары -

вот где ваш отвратительный Бог!

Завладел вами

собственник сытенький,

ослепил бриллиантовый блеск,

просвистали вы совесть на митингах,

на Державе поставили крест.

Москвичи, севастопольцы, омичи,

что ж теперь принялись вы трубить,

будто это одни Рабиновичи

умудрились страну загубить?

Будто это не вы разбежалися

врассыпную по теплым щелям,

когда в августе слово «товарищи!»

линчевал торжествующий хам!

Сколько вас,

фантастически глупеньких,

но безмерно довольных собой,

лжепророков и горе-заступников

волочило страну на убой!

Журналисты, юристы, писатели —

ненасытный откормленный сброд,

как же вы оплевали, изгадили,

как растлили великий народ!

И в хозяйчики кинулись мальчики,

в кулаки поползли мужики,

красны девки рванули в шалманчики,

и на паперть пошли старики.

И страну, баснословно богатую,

оболгав, разорили до тла.

Без вины, как всегда, виноватая,

тихо стонет Россия моя.

Знать до самого края доехали —

всюду лжец, лихоимец и трус.

Ивановых полно. Только некому

защитить горемычную Русь...

Декабрь 1991 г.

*   *   *

 

Всё выдержу — и лютую борьбу,

и гнёт оков, и чёрную измену,

и разум от растленья сберегу,

и в страшный час не перережу вены.

И всё прощу — жестокость палачу,

невежде бред, убожество уроду,

но не гаси последнюю свечу —

не загуби живой души народа!

Всё меньше в нём ума и доброты,

всё больше равнодушия и блуда.

И пол-шага осталось до черты,

где циник превращается в Иуду.

Без Родины, без чести, без друзей,

предав себя, предав детей и предков,

он тупо наблюдает, как злодей

его, как стадо, загоняет в клетку.

Один молчит, другой безбожно врет,

и третий не вылазит из попойки.

И горько мне смотреть на мой народ,

низведённый до уровня помойки.

Не в силах я его боготворить,

как с детских лет

воспитан был по книгам.

И сердце по ночам исходит криком —

Ужель и впрямь

времён прервалась нить?

Ужель и впрямь всего лишь глупый миф

всё то, чем жил,

во что так свято верил?

И эта боль, слагающая стих,

не светочь дня, а горькое похмелье?

И Пушкин — вздор, и Моцарт — чепуха,

и Ленин — лжец, и Прометей — ублюдок?

И мой народ не разума река,

а только вечно страждущий желудок?

И меченый Иуда лучше знал,

чего народ на самом деле стоит?

И сатана законно правит бал

в стране рабов,

послушных беззаконью?

Но, если так, зачем мне жизнь дана?

Зачем страна, зачем земля, природа,

и чаша жизни, все-таки одна,

и чаша горя, общая с народом?!

Мне с ним встречать

и полночь, и зарю,

моя судьба — его судьбы частица.

И если вдруг его я разлюблю,

с самим собой я должен разлучиться.

Убей меня, и потопи в крови,

и перед смертью искорежь на дыбе,

но не лишай спасительной любви,

не сокруши мой путеводный выбор!

Декабрь 1991 г.

«   «   «

 

7 НОЯБРЯ 1991 ГОДА

Кто говорит, что не пропустят нас

в день Октября к трибунам Мавзолея?

Не в первый раз

сойдутся с классом класс,

не в первый раз увидим,

кто сильнее!

Вперёд, друзья!

Поднять знамена ввысь!

Труби, горнист!

Весь мир следит за нами!

Как в сорок первом,

снова СТАНОВИСЬ

К ТОРЖЕСТВЕННОМУ МАРШУ,

ветераны!

Знамена ввысь! Смелее!

Шагом марш!

Кто уверяет, будто нас разгонят?

Мы на своей земле!

И этот праздник — наш!

И нам плевать на волю Пентагона!

Вперёд, друзья! Вперёд!

Плечом к плечу!

Как в сорок первом!

Как на том параде,

дадим сегодня клятву Ильичу,

что сохраним навеки этот праздник!

Милиция! Ты скажешь: есть Приказ

не пропускать?! Но есть ещё и сердце!

И Совесть есть! И ты не станешь нас

удерживать ценою нашей смерти!

Ты не пойдешь на это никогда,

ты голову склонишь пред алым стягом!

Не куркулям, а родине труда

давала ты военную присягу!

Знамена ввысь!  Не посрамим отцов,

отдавших жизнь за Правду и Свободу!

Пускай трепещет банда подлецов

от монолитной поступи народа!

Знамена ввысь! ИН-ТЕР-НА-ЦИ-О-НАЛ!

Греми, наш  Гимн!

Греми над Мавзолеем!

Ильич! Ты слышишь! Закалилась сталь!

Народ восстал и нет его сильнее!

3 ноября 1991 года.

«   «   «

РОТЕ ПОЧЕТНОГО КАРАУЛА

У МАВЗОЛЕЯ В.И. ЛЕНИНА

Ребята! Весь мир задает вам вопрос,

и нету вопроса больнее!

Ответьте планете! Надежен ли пост

на площади у Мавзолея?!

Ребята! Ответьте героям войны,

в боях защитившим Отчизну,

ответьте погибшим, ответьте живым,

недрогнувшим и победившим.

Ответьте девчушкам шестнадцати лет,

что шли на войну в сорок первом,

и тем, кто еще не родился на свет,

придут ли они к Мавзолею?

Вы твёрдо стоите?

Вы в силах отбить

буржуйскую злую свирепость?

Готовы ли вы этот пост превратить

при случае в Брестскую крепость?

Сегодня вы твёрдый чеканите шаг,

но в час грозовой, непарадный

получат ли снова коварнейший враг

суровый отпор Ленинграда?

Ребята! На вас

устремляют свой взор

все честные люди планеты!

Пусть смерть и мученья,

пусть даже позор,

но только, ребята, не этот!

Держитесь, ребята! Великая честь

стоять в часовых Мавзолея.

Мы все одолеем, пока у нас есть

не тронутый временем Ленин!

Ребята! Весь мир задает вам вопрос,

и нету вопроса больнее!

Ответьте планете! Надежен ли пост

на площади у Мавзолея?!

3 ноября 1991 года.

«   «   «

 

В минуты, когда вдруг усталость

и боль мое сердце сожмёт,

одним только я и спасаюсь,

что верую в русский народ.

 

Я верю, что в сумраке, жутком,

найдя путеводную нить,

научится он не желудком,

а сердцем Отчизну любить.

 

И встанет с колен, распрямится

и ростом достанет Богов,

и мир ещё раз удивится

немыслимой силе его.

 

И вижу я как на ладони

свершенье грядущих времен —

из пепла рождается воин,

и в страхе шатается трон.

 

Срывая на митингах голос,

вонзая кулак в небеса,

встает огнедышащий колосс,

позорные цепи круша.

 

Идёт он, с дороги сметая

презренных своих палачей,

и пламя любви излучает

сияние гневных очей.

 

И с этой великою силой

иду я в едином строю,

и вновь моей милой России

святые черты узнаю.

 

Восстанет Россия из грязи

и снова весь мир увлечет!

И  будет ещё Стенька Разин,

и будет ещё Пугачёв!

 

И будут  Пожарский и Минин,

и будет стремительный взлет!

Всё будет, когда у России

появится...  РУССКИЙ  НАРОД!

 

Всё будет! Я верую свято:

Отравлен,  но не побежден,

он встанет! И ночь «демократов»

сияющим сменится днём!

 

6 декабря 1991 года.

Ночь, пикет в защиту

Э. Хоннекера у посольства Чили.

 

*  *  *

Гремят фанфары: «Новый век!

Да что там век! Тысячелетье!»

Но где же Новый Человек,

чтоб эту новизну отметить?

Что нового, когда опять

приходится не про героев —

про ельциноидов писать

и душу полоскать в помоях!


КРАСНЫЙ МАЙ

Вся сила лжи и все её бессилье,

вся злоба геростратов и невежд

обрушились сегодня на Россию,

творя над ней безудержную месть.

За то, что путь она открыла людям

в мир, где царит

освобождённый труд,

её сегодня фарисеи судят

и на позор пигмеи волокут.

За то, что, столько

жертвуя собою,

всем страждущим

она была как мать,

дарующая хлебом и любовью,

её враги спешат четвертовать.

Тяжелый крест!

Не каждому под силу.

Видать, судьба такая неспроста,

если во всём Россия повторила

суровый путь распятого Христа.

1992 г.

«   «   «

 

Моей маме

Любови Борисовне Гунько

Видно так заведено в России

от давным-давно минувших дней —

в мире женщин не было красивей,

в мире женщин не было сильней.

Кажется, что где-то рядом, близко,

разом превращая сказку в быль,

через снег и слёзы декабристки

едут в ненавистную Сибирь.

Мир богатства бросив непочатым,

едут, поразив бывалый свет,

точно как советские девчата

в Уренгой, Илим и на Тайшет!

Это было в гневном громе улиц,

в чуткой тишине учёных зал —

в Трепова стрелявшая Засулич,

Софьи Ковалевской интеграл.

Был Ильич... Случайные отрывки

скромность двух великих донесла

о бальзаме сдержанной улыбки

женщины, что рядом с ним была.

Пушкин восторгался Гончаровой.

И ведь, если б не было её,

было б меньше пушкинского слова,

звонких песен, тех что мы поём.

Женщина...  Нежнее малой пташки,

невесомый, алый цвет зари...

Но в беде под пули и под шашки

станут в рост твои богатыри.

И сама вдруг сделавшись сильнее,

за станком заменишь ты троих,

и чужих детей любить сумеешь,

как не могут многие своих.

А когда дела бывали шатки,

гневно вспенив гордый взлет бровей,

сколько раз ты делалась солдаткой,

заменяя в битвах сыновей!

И тускнели мифы о героях,

в изумленьи старый мир немел...

Умирали и рождались Зои

на врагом истерзанной земле.

Выносили раненых из танков

и дышали смертью каждый день

и седели в двадцать санитарки

у врагу не сданных деревень.

Но все те же женщины повсюду —

в тыл ли, в бой судьбою занесло —

сохраняли нежность незабудок

и ромашек русское тепло.

Приходил ли горький час печали,

радость ли сменяла грусти час —

русских женщин вечно отличала

красота без деланых прикрас.

Пусть кто хочет и как хочет судит,

пусть вопят рекламные щиты,

кукольные царства голливудов,

перлы парфюмерной красоты.

Только эту прелесть русских линий,

что пошла от лилий и берез,

только нашу русскую Богиню

не сменять на иноземный лоск.

Это ей рукоплескали сцены

и, не в силах с силой совладать,

применяли газы полисмены,

чтоб людей от кассы отогнать.

Выл Париж, все чудеса познавший,

стыл Нью-Йорк, вкусивший ад и рай,

плакал Рим, когда «Березка» наша

захлестнула чувством через край.

Этой силе, этой гордой стати

целый мир в те дни кричал — «Ура!»,

когда вслед за стаей звёздных братьев

взмыла в небо звёздная сестра.

И пускай Монро стоит у «форда»,

и Бордо на рюмку щурит глаз,

красоты и доблести рекорды

наших женщин выше в сотни раз.

И сегодня верую я в душу,

в силу русской женщины простой.

Ещё выйдет на берег Катюша,

на высокий на берег крутой!

И страна призыв её услышит,

и ворюги стрекача дадут,

как француз от бабки Василисы

в восемьсот двенадцатом году.

И покрепче Девы Орлеанской

тряханёт она лихих гостей,

и, боюсь, надменным самозванцам

не собрать тогда своих костей.

Ибо так заведено в России

от давным-давно минувших дней —

русских женщин не было красивей,

русских женщин не было сильней!

Март 1992 г.

*   *   *

НАШИ

Я помню — война грохотала

и было на сердце темно,

Когда я смотрел про Чапая

в глухом городишке кино.

Месилась кровавая каша —

Нас били. Зал горько молчал.

И вдруг звонким голосом —

«Наши!» —

мальчишка один закричал.

 

Промчались они на экране —

и словно пахнуло весной,

и взрослые люди рыдали

в далёком сибирском кино,

И я с ними радостно плакал,

и мысленно мчался в огне

с любимым Чапаем в атаку

на белом красавце-коне.

 

Шли годы, в них всякое было.

Я многое в жизни постиг,

но сердце моё не забыло

тот звонкий мальчишеский крик.

И ныне, когда лихолетье

лютует, святыни круша,

о, как этим возгласом детским

моя согревалась душа!

 

И как бы мне ни было страшно,

я искренне верил всегда,

что снова появятся наши,

и снова отхлынет беда.

Я верил — они где-то близко,

я ждал, что труба зазвучит.

я думал — да где ж тот мальчишка?

когда же он вновь закричит?!

 

Но тщетно впивался я в лица

случайных и близких людей —

в них не было дивной жар-птицы

мальчишеской жизни моей.

И вдруг в моем сердце уставшем,

как огненный свет янтаря,

сверкнула догадка, что наши

сегодня не кто-то, а я!

 

И быть мне последним Иудой,

коль стану надеждою жить,

что кто-то устроит мне чудо,

а я — буду в ладушки бить.

Но если, не ведая страха,

я встану и выйду вперёд,

мальчишка, как майская птаха,

от радости вдруг запоёт.

 

Скликая живущих и павших

под сень легендарных знамён,

восторженным  голосом — «Наши!»

поднимет товарищей он.

И встанут их тысячи тысяч,

и прочь побегут палачи...

Ты слышишь, мальчонка?! Я — наши!

Я вышел!!

              Скорей, сорванец, закричи!..

«   «   «

 

АМЕРИКА

 

Из нищей, голодной, холодной России,

где дай Бог порою пригоршню лапши,

швырнула судьба меня к “жизни красивой”,

где от изобилия пузо трещит,

 

Где носят такие улыбки на лицах,

что ты за улыбкой не видишь лица,

где море соблазнов, как перья Жар-Птицы,

сверкает и дразнит тебя без конца.

 

Америка!.. Злиться? Молчать? Восторгаться?

Заплакать вдали от родных берегов?

Богатство, богатство, еще раз богатство,

но кроме богатства, увы... ничего!

 

Я пил кока-колу, катался на “фордах”.

Лос-Анджелес, Хьюстон... Какие слова!

Давила Америка сытостью гордой,

да так, что кружилась порой голова!

 

Я даже боялся — а вдруг спотыкнуся

и где-то во мне обнаружится брак,

и, как у буржуйчика, всей моей сутью

вдруг станет кишечно-желудочный тракт.

 

Но, право, чем больше я ел шоколада,

скользил по бредово-роскошным коврам,

тем было яснее, что нет, мне не надо

всей этой малины, что я не отдам

 

За эти витрины, за эти улыбки,

за весь этот сыто ликующий быт

ни самых трагических наших ошибок,

ни самых пронзительных наших обид.

 

Что было — то было. Я знаю, я верю,

что нету ненужных в Истории глав,

и только затем торжествует Сальери,

чтоб стало яснее, что Моцарт был прав!

 

Я знаю, Америка, как ты жирела.

Я знаю, откуда богатство твое.

В нем слезы Гренады, в нем муки Кореи,

в нем горе Вьетнама к отмщенью зовет.

 

В нем пепел Багдада, в нем ад Хиросимы,

в нем смерть миллионов голодных детей.

В нем ныне и горькая участь России,

попавшей в объятья паучьих сетей.

 

И так мне хотелось от этих комфортов,

от этих постыдных, бездушных богатств,

побив все рекорды, свободным и гордым,

летящим, как пуля, оленем бежать.

 

В Россию! Скорее в родную Россию,

где дай Бог порою пригоршню лапши,

но столько для русского разума силы,

и столько работы для русской души!

 

Лос-Анджелес. Сентябрь 1992 г.

«   «   «

 

КОММУНИСТЫ, СПАСИТЕ НАРОД!

 

Вас, которые ныне распяты,

вас, которых швыряют в тюрьму,

всем, что дорого в жизни и свято,

заклинаю - СПАСИТЕ СТРАНУ !

 

Как в семнадцатом, как в сорок первом,

смерти, подлости, лжи вопреки,

станьте снова великим примером,

легендарные большевики!

 

Вы, что подняли нашу державу

от сохи до небесных высот,

вы, что Совестью были и Славой,

КОММУНИСТЫ, СПАСИТЕ НАРОД!

 

Только вам это сделать под силу.

Или вы — или путь в никуда.

Или с вами воспрянет Россия,

или в рабство пойдет навсегда.

 

Так вздымайте же выше знамена!

Бой не кончен! Ни шагу назад!

Вновь обугленный, окровавленный

вас на подвиг зовет Сталинград!

 

Снова падают бомбы со свистом.

Снова стон над землею плывет.

В этом стоне звучит: КОММУНИСТЫ!

КОММУНИСТЫ,

                        СПАСИТЕ

                                        НАРОД!

 

4 октября 1992 г.

«   «   «

 

КРИК НА ВАСИЛЬЕВСКОМ СПУСКЕ

«Пора! Приди, Пророк!»

С. Надсон.

 

По десять и более часов в мороз, жару, ливень стояли тысячи людей на Васильевском спуске, умоляя депутатов остановить Еаьиина. Кричали до потери голоса, старики падали в обморок. И мало кто понимал, что всё уже предано и продано.

 

Я говорю окровавленным сердцем:

Клятвопреступник,

нравственный урод,

чудовище, зовущееся Ельцин, —

оно должно взойти на эшафот!

Что ж ты молчишь,

народный депутат?

Я говорю с тобой,

как с братом брат!

Я говорю от имени страны,

что вынесла все тяготы войны,

весь мир спасла,

кормила полземли,

а ныне виновата без вины!

Я говорю от имени людей,

чью жизнь и землю

осквернил злодей,

тот, что измучил голодом детей,

жён оскорбил, унизил матерей!

Услышь меня, народный депутат!

Ты в этом горе тоже виноват!

Ты подлецу не перерезал путь.

Так перережь!

Так сделай что-нибудь!

Хоть что-нибудь,

чтоб этот натиск смерти

остановить!

Хоть что-нибудь,

чтобы Россию Ельцин

не мог убить!

Чтоб не дошла она

до топора,

хоть что-нибудь

свершить тебе пора!

Восстань же, наконец!

Спаси! Останови!

Прошу тебя всей силою любви,

прошу тебя всей силою печали,

всем тем,

что в жизни дорого тебе, —

взгляни же, наконец,

как мы устали,

как мы измучены

в безвыходной борьбе!

Теперь иль никогда!

Сознанье умирает!

Стыд гаснет! Совесть спит!

Одно ничтожество

свой голос возвышает!

Что ж ты молчишь!?

Приди!

Восстань!

Спаси!

1992 г.

Пикет на Васильевском спуске у Кремля.

*   *   *

 

Когда воры кричат: “Держи вора!”,

когда для Правды вырыта могила,

а для тебя вонючая дыра

на дне “цивилизованного мира”,

 

И я тебе: “Остановись! — ору, —

Хотя бы пять минут меня послушай.

Тебе же по заданью ЦРУ

телелжецы кастрировали душу!

 

Пойми — тот “рай” совсем не для тебя.

Он для акул, а ты — всего голавлик.

В один момент они тебя съедят

и косточек на память не оставят!”.

 

Но ты, наевшись досыта газет,

и разум отравив их желтым бредом,

спешишь в демократический клозет

за долгожданным западным обедом...

 

Когда я так хочу тебя спасти,

но не могу и падаю в бессильи,

тогда в последний раз шепчу: “Прости!

Прости, что я такой плохой Мессия!”

 

Прости меня, что в этот страшный миг

до сердца твоего не достучался,

в твой прокаженный разум не проник

и для души не отыскал лекарства!

 

Ты так спешил скорей попасть под нож,

ты так надменно отвергал спасенье,

так Правду гнал и так лелеял ложь,

так занят был безумным разрушеньем,

 

Что я устал просить и убеждать,

устал перед тобою унижаться.

Ты победил! Вкуси же благодать

голодных африканских резерваций!

 

Веди детей и внуков на убой,

круши страну без страха и сомненья,

к судьбе народа повернись спиной,

но в час расплаты не проси прощенья!

 

Январь 1993 г.

 

НАШ СТАЛИНГРАД

 

На Васильевском спуске живая стена.

Это Совесть России стоит.

Это горе и скорбь, это гнева волна.

Это бой от зари до зари.

 

От зари до зари мое горло в крови.

Я кричу что есть сил: “Депутат!

Депутат, посмотри — вся Россия горит!

Наступает последний парад!

 

Депутат, посмотри, как, хрипя и звеня,

чуть не плавится мой мегафон.

Поддержи же меня! Пусть добавит огня

из Кремля твой второй микрофон!

 

Микрофон — пулемет! Мегафон — огнемет!

Нет другого оружья у нас!

Но придет светлый час, и великий народ

уничтожит зловонную мразь!

 

Ты пойми, депутат! Это наш Сталинград!

Ты пойми, депутат, это — он!

Бьет Россия в набат! Так ни шагу назад!

Мы — ударный ее батальон!”.

 

...Как у Дома Советов живая стена,

Это Совесть России стоит.

Это горе и скорбь, это гнева волна,

Это бой от зари до зари...

 

Март - Октябрь 1993 г.

«   «   «

 

 

 

Люди добрые! Что ж вы молчите?!

Вас же гонят, как скот, на убой.

Чертом меченый змей-искуситель

вашу Родину сделал рабой.

 

А последыш его мутноглазый,

тот, что назван в народе “бревном”,

тот, что пропил и совесть и разум,

тот, что вас ненавидит давно,

 

Он с краев поджигает Россию,

и все жарче пылает костер.

Смерть давно уже так не косила

ваших братьев и ваших сестер.

 

Посмотрите вокруг. Сколько горя!

Сколько слез и безвинной крови!

Это вашей судьбой станет скоро,

вам пора бы проснуться, а вы...

 

Чем вы заняты? Сплетнями, блудом,

бесполезною тратою сил.

Вашим разумом правит желудок,

душу заячий страх погубил.

 

Вас позорят — вы смотрите тупо.

Вас линчуют — а вы ни гу-гу.

Люди вы, черт возьми, или трупы?!

Вот чего я понять не могу!

 

Люди добрые! Русские люди!

Стыдно слышать и горько смотреть,

как вы терпите подлость Иуды,

как молчанием кличете смерть.

 

Люди добрые! Вас же миллионы!

Вы же — сила! Тряхните плечом!

И, как пух с тополей, хамельоны

полетят, не прося ни о чем.

 

Так очнитесь и сделайте выбор,

пока можно еще выбирать —

либо в бой за Отечество, либо

под чужим сапогом умирать!

 

Апрель 1993 г.

 

ПЕРВОЕ МАЯ 1993 г.

 

Наконец-то НАШИ баррикады!

НАШИ песни! Звуки НАШИХ слов!

Родина! Спасибо за награду,

за твое доверье и любовь!

 

Долго ты ждала, изнемогая,

не пускала в праведную сечь.

Кроткая, великая, святая,

ты меня хотела уберечь.

 

Ты дала мне яростное слово,

чтоб сразить нахлынувшую тьму.

Только тьма костлявою рукою

обхватила сердце, как хомут.

 

Только стал хомут настолько тесен,

что уже не жить и не дышать.

Наступило время новых песен,

тех, что надо кровью написать.

 

Знаю я — ты крови не хотела,

только доли не было иной —

или в бой за праведное дело,

или на кладбищенский покой.

 

Родина! Ты можешь быть спокойна -

я тебя ни в чем не подведу.

Я перо меняю на дреколье,

ты зовешь на бой — и я иду!

 

И не надо мне иной награды,

никаких не надо громких слов.

Наконец-то НАШИ баррикады!

Родина! Спасибо за любовь!

 

Ночь 1 мая 1993 г.,

в 157 - ом отделении милиции.

«   «   «

 

ТОСТ

 

Кто отдавал Матросову приказ?

Никто! Лишь собственное сердце,

суля в награду только холод смерти,

его вело на подвиг ради нас.

 

Кто посылал Джордано на костер,

кто повелел от смерти не отречься?

Он сам над миром разум распростер.

И этот разум не угаснет вечно!

 

Кто нам велит идти не в торгаши,

а на защиту Родины Советов?

Никто! Лишь гордый зов души

повелевает властно сделать это.

 

Есть тип людей. Он был во тьме веков.

Он есть сейчас. Он вечно в мире будет.

В нем соль земли. Он антипод Иуды.

Мой, тост, друзья: “За всех большевиков!”.

 

28 сентября 1993 г.

«   «   «


 

Не погибнет Отечество наше.

Не смирится с позорной судьбой.

Всех святых на Руси воссиявших

я сегодня скликаю на бой!

 

И в шеренги становятся Россы,

и идут в облаках надо мной

Саша Невский и Санька Матросов,

и Гастелло, и Дмитрий Донской.

 

И Панфилов идет, и Сусанин,

вся великая русская рать,

все святые идут вместе с нами

оскорбленную Русь защищать!

 

Я их вижу, я чувствую сердцем

нас навеки связавшую нить,

не подвластную порче и смерти,

не дающую нам отступить.

 

И в спокойствии ясном клянусь я,

что умоется кровью наш враг.

Всех святых, воссиявших над Русью,

Надо мной развевается флаг!

 

3 октября 1993 г.

Москва, баррикады у Дома Советов

«   «   «

 

ВИКТОРУ АНПИЛОВУ

 

Все, как, тогда, когда Его распяли —

и подвига не стоящий народ,

и дремлющий Бог гнева и печали,

и черной клеветы ликующий помет.

 

Все, как тогда. И не вместит рассудок,

что вновь вершат свой суд Каифа и Пилат,

и меж апостолов вновь прячется Иуда,

и вновь меж палачей никто не виноват.

 

Все, как тогда. Но только там Сын Божий,

заране знающий бессмертный свой удел.

А здесь мой хрупкий Брат, так на меня похожий:

Лампада. Дунь — и пламень отлетел...

 

Так ведь не дули. Били зверским боем.

Пытали, в горло сунув пистолет.

Творили с наслаждением такое,

чему у нас названья даже нет.

 

И если то, что мог когда-то только

один Христос вместить и превозмочь,

теперь мой брат выдерживает стойко,

то, значит, рухнет скоро эта ночь!

 

И, значит, в чреве двух тысячелетий,

среди разврата, подлости и зла

не зря бродила сила человечья,

коли до божьей силы доросла.

 

И пусть пока не радуют итоги,

и пусть пока Иуда на коне,

я верую — Победа на пороге.

Мой хрупкий брат дал эту веру мне!

 

II

 

Проходит все. И эта боль пройдет.

На месте ран появятся побеги.

Таков уж мир — в положенный черед

жизнь восстает цветеньем из-под снега.

 

Таков уж мир. Хорош он или плох,

иного нет и никогда не будет.

И счастлив тот, кто жил не ловлей блох,

а сжег себя в святом служеньи людям.

 

Мы жили так! И в первый вешний день,

сметая лжи тяжелые оковы,

восстанет гордо Истина с колен

и скажет нам приветливое слово!

 

Таков уж мир. Черна ночная тень,

но всякий раз восходит Солнце снова!

 

18 Октября 1993 г.

«   «   «

 

ДОМ СОВЕТОВ

 

Не день, не два он все горел, как свечка.

И люди удивлялись: Почему?

А там, браток, была... такая печка,

что не постичь нормальному уму.

 

Снаружи лишь огонь багрово-красный.

Внутри же, отдавая Богу жизнь,

ГОРЕЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ МЯСО -

живых людей кремировал фашизм.

 

И много дней стояло оцепленье,

людского гнева сдерживая вал.

Фашизм скрывал громадность преступленья -

ФАШИЗМ ПОСПЕШНО РАНЕНЫХ СЖИГАЛ!

 

Их было много. И на грани жизни,

в последний миг последнего пути

они просили отомстить фашизму,

во что бы то ни стало отомстить!

 

Нет! Не просили! Требовали жестко,

как жестко грудью приняли удар,

как жестко лег на пулемет Матросов,

как жестко в бой Панфилов поднимал!

 

И мы, браток, обязаны сегодня

дать клятву в том, что выполним наказ,

что снова станет Родина свободной

и никогда свободу не отдаст,

 

Что мы построим вновь страну Советов,

но эта боль вовеки не пройдет,

покуда не свершится месть. Об этом

над нами черный пепел вопиет!

 

Октябрь 1993 г.

«   «   «

 

Я все ищу слова и уж почти не верю,

что вдруг отыщутся и чувством вспенят стих.

Я все ищу слова, созвучные волненью,

я все ищу слова... и отвергаю их.

 

Порой мне кажется, что, как Христос в пустыне,

с глухонемым песком я тщетно говорю,

иль в логове воров святое Божье Имя,

гордыней одержим, кощунственно треплю.

 

И снова я зову Поэта и Пророка -

Приди вместо меня! Приди же, наконец,

чтоб содрогнулся мир, познав свои пороки,

чтобы пронзила боль покой пустых сердец!

 

Но тщетен мой призыв! Пророки и Поэты

забыли разом все священные слова.

В постыдно сладком сне они жуют котлеты

там, где от света люстр сверкают зеркала.

 

И снова я один на каменных ступенях,

в толпе, с грузовика, с какой-нибудь доски

кричу свои стихи, в которых слово ЛЕНИН

мне исцеляет душу от тоски.

 

И всякий раз змея в каком-нибудь обличьи,

то в виде женщины, то парня “от сохи”

впивается в меня, твердя, что неприлично

читать в такой момент подобные стихи.

 

А я и не горжусь “подобными стихами”.

Когда придет Поэт, спокойно я уйду:

вручу ему свое последнее дыханье

и радостно на камни упаду.

 

1993 г.

«   «   «

 

Есть чувство дивное, нам данное навеки -

великое начало всех начал,

венец и основанье Человека,

наставник и судья поступкам и речам.

 

Оно дарует нам высокие стремленья,

с ним мы всегда средь братьев и сестер,

с ним душу мы спасаем от растленья,

с ним в звездный час восходим на костер.

 

То чувство Родины. Оно неизъяснимо,

как магнетизм, как Божий дар любить.

В нем скорбь и радость обретают силу,

в нем всех веков связующая нить.

 

Как мать родную мы не выбираем

и чтим не за богатые дары,

так чувство доброе к отеческому краю

в душе, не умолкая, говорит.

 

Возвышен и блажен, кто полон чувством этим.

Созвездья многих душ дано ему объять.

Он боль Отечества не может не заметить

и радости его легко ему понять.

 

Его не обмануть лихим словесным блудом —

в защиту Родины святая часть души

восстанет в нем, изобличит Иуду

и правый суд над ним немедля совершит.

 

Но если не дано душе такого чувства,

как церковь без креста влачит она свой век.

Чем не заполнь ее, в ней все темно и пусто.

Ущербен без него и жалок человек.

 

Не верь тому, кто Родину не любит,

кто в суете забыл про свой народ.

Настанет час — он и отца забудет,

и мать родную по миру пошлет.

 

Не верь ему! Ни праведник, ни лекарь

не исцелят души его вовек.

Коль чувство Родины ушло из Человека,

напрасно все — ушел и Человек !

 

1993 г.

*   *   *

 

ЗЛЫЕ СТИХИ

 

Это злые стихи! Нету в них ароматов

поэтических роз, обывательских грез.

Это — казнь за грехи, это — из автоматов

смертоносный огонь за измену и ложь!

 

Скажут мне “добряки”, что, мол, надо с любовью,

а я злобен и дик, и зову к топору.

Да! Когда мой народ заливается кровью,

говорю напрямик — Доброта не к добру!

 

Кто-то скажет — стихам не хватает шлифовки.

Да какая шлифовка, когда надо стрелять!

Безоружным бойцам заменяя винтовки,

чуть родившись на свет, шли стихи воевать.

 

Кто-то скажет — стихам не хватает культуры.

Да! Культура сбежала, предав свой народ.

Кто-то должен был петь, где дубинки и пули,

где кричит комиссар: “Коммунисты! Вперед!”.

 

Кто-то должен был встать, чтобы встали другие,

чтобы совесть проснулась, чтобы вспыхнула честь.

Тяжело загорались головешки сырые

и стихи мои злились. Уж примите как есть!

 

Уж примите как есть! А когда скинем хамов

и Советский Союз вновь родится на свет,

я вам честью клянусь — золотыми стихами

напишу утонченный и добрейший сонет!

 

Январь 1994 г.

 

В ДЕНЬ ПОБЕДЫ

 

В день Победы, под власовским флагом,

оплевав все заветы отцов,

шел по улице пьяным зигзагом

эскадрон молодых подлецов.

 

Лица схожи, как капли водицы —

Бог избавил от чувств и идей! —

шли подонки, спеша насладиться

униженьем советских людей.

 

А навстречу — восьмидестилетний,

со следами ожогов и ран,

тихо шел, излучающе светлый,

весь седой коммунист-ветеран.

 

На груди ордена боевые,

а в груди негасимый огонь.

Шел простой и прямой, как Россия,

шел такой, что — попробуй-ка, тронь!

 

И, как дар той великой Победы,

крошку-правнука перед собой

гордо вел, наслаждаясь беседой.

Шел на праздник... а вышел на бой.

 

Поравнялись. Подонки привстали

на носочки, чтоб быть пострашней.

Ах, как жаждала волчая стая,

чтоб Солдат спасовал перед ней.

 

"Эй, мужик! Отцепи побрякушку!

А не то..." — Он зажмурил глаза.

Вспомнил вдруг, как с гранатой на пушку,

спотыкаясь о трупы, бежал...

 

Вся война пронеслась за мгновенье.

Голод. Смерть. И салютов огни.

“Мы ж поставили их на колени!..

Неужели вернулись они?”...

 

Кровь вскипела! Мальчонку на плечи.

“Ну-ка, шваль, расступись!” — Сделал шаг

и, не тратясь на лишние речи,

круто вырвал предательский флаг.

 

Разорвал на клочки. Волчья стая

для атаки разинула пасть...

Но Солдат посмотрел, и такая

полыхнула в глазах его власть,

 

Что мгновенно дошло до подонков,

сколько в этом Солдате огня.

И пошли они тихо сторонкой,

из волков превратившись в ягнят.

 

А Солдат малышу: “Ты, мой сладкий,

превосходно держался в бою!

Но запомни фашистскую тряпку

и великую просьбу мою.

 

Если хочешь быть сильным и чистым,

как бы ни было трудно тебе,

никогда не беги от фашиста,

а всегда его, подлого, бей!

 

Мальчик замер. Прадедовской сталью

в его взоре бескрайняя Русь

засверкала, когда вдруг привстал он,

отдал честь и промолвил: “Клянусь!”

 

Май 1994 г.

«   «   «

 

СОЛДАТАМ “НАШЕЙ” —

РАНЕЕ СОВЕТСКОЙ,

А НЫНЕ — ФАШИСТСКОЙ АРМИИ

 

1

Я помню дни Любви, Печали,

дни Торжества моей страны,

когда, рыдая, мы встречали

солдат, вернувшихся с войны.

 

И невернувшихся молили

простить, что пережили их.

О, как тогда правы мы были

в мольбах пророческих своих!

 

Как будто чувствовало сердце

сквозь толщину грядущих лет,

что пред ушедшими в бессмертье

придется нам держать ответ.

 

Как будто знали достоверно,

что, совершив почетный круг,

когда-то медленно, но верно,

к позору двинемся мы вдруг.

 

Но нет! Тогда в хмелю объятий,

в пылу речей не смели мы

ни на мгновенье сомневаться

в победной поступи страны.

 

Нас волны славы беспредельной,

как крылья поднимали ввысь,

и мы, казалось нам, глядели, —

уже глядели! — в коммунизм!

 

Казалось нам в огнях салютов,

что каждый каждому стал брат.

А коли враг нагрянет лютый,

так ведь у нас такой солдат!

 

И так неистово и свято

тогда уверовал народ,

что правда нашего солдата

любую силу превзойдет!

 

Защитник наш, надежда, сокол,

герой, спаситель, богатырь...

Каких только имен высоких

народ ему не подарил!

 

И вроде это стало нормой

и утвердилося навек,

что человек в военной форме

есть самый лучший человек...

 

II

И вдруг... случилося такое,

что не понять, не объяснить -

покрыт позором русский воин!

И сердце требует спросить:

 

Кому вы служите, солдаты,

Кого вы предали в бою!?

Могли ль поверить вы когда-то,

что скоро Родину свою

 

С таким холопским равнодушьем

вдруг отдадите палачам,

и вас не будет совесть мучить,

больная совесть по ночам!

 

Могли ль поверить вы,

что скоро все та же воинская стать

уже не славой, а позором

вас всюду будет отмечать!

 

Ведь все, что к той причастно стати —

погоны, выправка, мундир — 

все вопиет теперь: “Предатель!”,

все обличает: “Дезертир!”.

 

Все обращает к мысли жуткой,

что, хоть потерян сраму счет,

но вот мундир на проститутках —

такого не было еще!

 

Увы! Настало это время,

и уж который год подряд

с таким убийственным презреньем

на вас прохожие глядят.

 

Вас втайне жены презирают,

стыдятся дети за отцов

и в генералов не играют,

чтоб не сойти за подлецов.

 

Вас, из-за подлой жажды денег

не поборовших подлый страх,

вас, подло ставших на колени,

с ТАКИМ оружием в руках —

 

вас молча судят предки ваши,

вас ваши внуки проклянут,

всех вас — “нейтралитет державших”,

и под подолы баб сбежавших,

и принародно расстрелявших

свою великую страну.

 

И если с этой жуткой славой

рискнете вы среди людей

скользить все так же величаво,

блистая выправкой своей,

 

Не обижайтесь, что повсюду,

не в силах более молчать,

плевать в лицо вам люди будут

и палачами называть.

 

Вы славу русского солдата

на тыщу лет втоптали в грязь,

и не надейтесь, что когда-то

простят расстрелянные вас.

 

Вам не забудутся измена

и ужас в девичьих очах,

и эти сотни убиенных,

и панихиды при свечах,

 

И горе Родины распятой,

и в рабство проданный народ...

И все, что для России свято,

на вас проклятием падет!

 

Октябрь 1994 - май 1995 г.

 

* * *

 

Зажигайте свечи и молитесь!

Это лучше, чем блудить и красть.

Только твердо знайте — небожитель

не прогонит воровскую власть!

 

Подавайте нищим, подавайте!

Бог за это вам грехи скостит.

Подавайте! Но не забывайте —

этим мир от горя не спасти.

 

Ну, а если вы и в самом деле

захотели Правды и Добра —

лишь один есть путь к заветной цели.

По нему давно пойти пора.

 

Поднимайте Красные Знамена!

Пусть от злобы задохнется враг.

Поднимайте! Скоро миллионы

станут к нам под этот алый стяг!

 

Скоро грянет вдохновенный выстрел

не одной, а тысячи “Аврор”.

Становись в шеренги коммунистов!

Хватит свечек, псалтырей и нищих!

Становись! Труба играет сбор!

 

Октябрь 1994 г.

*   *   *

 

СТАЛИН

 

Москва стонала. В эти дни

одни печальные напевы

среди печальной тишины

страной печальною владели.

 

Как будто в пламени сердец

в одном отчаяньи угрюмом

одну печаль ковал кузнец,

тоской оттачивая думу.

 

Как будто вдруг оборвалось,

как будто вдруг исчезло время,

лишь к праху скорбному лилось

людей растерянное племя.

 

И в волнах скорби, гробу вслед

на гребнях боли жгучей пеной

из душ выплескивалось: “Нет!” -

всей страстью человечьей веры.

 

Нет! Не должны мы забывать,

как, с этим именем подняты,

за нашу землю умирать

шли в бой безвестные солдаты.

 

Как возводили города,

как землю мерзлую дробили,

как заменяло иногда

нам хлеб насущный это имя.

 

Как в годы строек, в годы битв,

сильней земного притяженья,

увлек страну в один порыв

его державный гордый гений.

 

Как круто мы шагали ввысь

и жили — словно песню пели,

и в жизни был высокий смысл

и фантастические цели.

 

Как трудно было, как порой

душа в борьбе рвалась на части.

И все же реял над страной

дух пленительного счастья.

 

И вот он умер. В море слез

три дня тянулись к гробу люди

и всех терзал один вопрос:

“Что без него мы делать будем?”

 

Шептали бабушки: “Святой!”,

и кровь распарывала вены

и била молотом: “А кто?

А кто придет ему на смену?!”.

 

Как будто чувствовал народ,

что это горе — лишь предгорье,

и, сколь оно ни страшно, ждет,

придет вослед ему другое...

 

 

АНТИЛЮДИ

 

В каких же щелях тараканьих

сидели вы семьдесят лет,

с каким нетерпением ждали,

чтоб выползти дружно на свет!

 

О, как вы, должно быть, устали

рядиться в невинных ягнят,

храня в переполненном жале

годами накопленный яд!

 

И вот совершилось! Повсюду

пробил черный час паука,

и выползли вдруг антилюди

с охапками денег в руках.

 

И предали все ради денег,

и мир погрузился в порок,

и, словно маньяк-шизофреник,

в кровавом бреду изнемог.

 

И, кажется, сил нет от мрази,

от лжи и разврата спастись,

очистить святыни от грязи,

убрать скорпионов с пути.

 

И, кажется, вечным он будет,

смердящий торгашеский пир,

и что навсегда антилюди

всучили нам свой антимир,

 

Где царствует антисвобода,

кощунствует антилюбовь,

и льются для антинарода

потоки чужих антислов.

 

Но вечно не может на “анти”,

на подлости, лжи, на крови,

держаться засилье мутантов,

и скоро узнаете вы,

 

Что значит — дошло до предела,

когда разъяренный народ

в борьбе за великое дело

большую дубину возьмет.

 

И так неформально обслужит,

что снова захочется вам

без шума ненужного дружно

бежать по заветным щелям.

 

Бежать поскорей, пока целы...

Но мы, поумнев во сто крат,

на сей раз задраим все щели

пред тем, как начать Сталинград.

 

Закроем все наши границы,

чтоб не было трещин и дыр.

И тот, кто намылился в Ниццу,

поедет пахать в Анадырь!

 

За каждый украденный рубль,

за все, что изгадил, сломал —

в товарный вагон и на уголь,

на камень, на лесоповал!

 

За то, что на нашу свободу

поднять свою руку посмел,

за страшное горе народа,

за тысячи павших — расстрел!

 

И даже лишь трусостью только,

молчаньем предавший страну,

за это ответит, и горько

при этом придется ему.

 

Ни хитрость, ни божия милость,

ни деньги врагов не спасут,

и будет сама Справедливость

вершить этот праведный суд.

 

И пусть в дикой злобе лютует,

пусть на уши станет злодей,

но мы нашу землю святую

очистим от антилюдей!

 

Мы всех паразитов достанем,

И ясно поймет каждый гад,

сколь добрым когда-то был Сталин,

и в этом лишь был виноват!

 

Январь 1995 г.

*   *   *

 

МАМА

1

Все силы на борьбу!

Россия погибает!

Бегу на митинг —

мёртвых поднимать.

А дома, между тем,

одна лежит, страдает

болезнью скована,

моя родная мать.

Вернулся, дал попить.

«Ну, расскажи, сыночек,

как там дела?

Я вижу — ты устал!»

Подсяду к ней.

Но в тот же миг звоночек.

Плохая весть.

Бегу, как на пожар.

И так семь лет!

Повестки в суд, листовки,

статьи, аресты, надписи в ночи,

трибуны, шествия, пикеты,

забастовки...

«Поспи, сынок!»

«Ах, мама, помолчи!

Я бы поспал,

я бы отдал полцарства,

как говорили встарь,

чтоб только отдохнуть!

Да где уж там! Пора!»

Вздохну, подам лекарство,

прижму к груди

и снова в прежний путь.

Я помню «Белый дом».

Спираль Бруно. Блокада.

Останкино. Расстрел.

Полмесяца в аду.

На часик забегу.

«Сынок! Какая радость!

Ты не уйдешь?»

«Прости! Но я уже иду!»

Я помню страшный день.

Наутро мне в дорогу.

Лечу в Стамбул.

Собраться забежал.

Чуть дверь открыл

и чувствую с порога:

какая-то беда,

как будто бы пожар!

Да, так и есть!

Ты сильно обгорела.

Я вызвал «скорую».

Сказали: «Будет жить.

Но нужен ей уход. Строжайший».

Что же делать?

Мне этот день вовек не позабыть.

Ты мне сказала:

«Не горюй, сыночек!

Что тут поделаешь?

Вся наша жизнь — борьба.

Твои дела важней.

Будь в них упрям и точен.

Я выдержу. Лети.

Такая уж судьба!»

Я улетел. И десять дней в разлуке,

в бесчисленных поездках и речах

и днём и ночью видел твои руки,

глаза и черные ожоги на плечах.

Вернулся. Ты глядишь

и словно извлекаешь

улыбкою своей

из сердца острый нож.

И так семь лет. Откуда ты такая

пришла в сей страшный мир,

где правит вор и ложь?

Любимая! Ты как свеча горела.

Где только сил брала,

чтоб молча одолеть

истошный крик души своей и тела

и, о себе забыв,

других еще жалеть!

«Все силы на борьбу!..»

Но все-таки порою,

склоняясь над твоим

измученным лицом,

предвижу я,

как перед самим собою

предстану вдруг

не доблестным героем,

а самым заурядным подлецом...

Январь 1995 г.

2

Ушла. «Не может быть! — кричу, —

Ты не могла меня оставить.

Я ставить не хочу свечу.

Уйди, терзающая память!

Сгинь, — наваждение!

Ты есть!

Ты только что была со мною —

моя душа, надежда, честь,

любовь, блаженство неземное!

Мне надо только головой

сильнее потрясти и сразу

ты вновь заговоришь со мной,

спасая мой горящий разум!

Мне только закричать сильней,

ещё сильней, ещё сильнее!

Услышит Бог! Я буду с ней!

Всегда, навеки буду с нею!

...Я буду с нею. Вновь! Опять!

Не удержать часов движенья,

и с каждым часом меньше ждать,

и только в этом утешенье...

Июль 1995 г.

3

Ушла! Не выдержала боли,

сыновьей подлости,

бесчисленных обид.

Как птица гордая,

ты вырвалась на волю,

подальше от моих

кощунственных молитв.

Пусть знают все:

я был твоим убийцей

уж только потому,

что в суетной борьбе,

я столько дел устроить торопился

и столько раз не поспешил к тебе.

Пусть знают все:

я не достоин жизни,

детей, друзей, врагов.

Что может быть страшней,

чем сын, предавший мать,

и на последней тризне

кричащий о любви,

рыдающий по ней!?

Июль 1995 г.

4

Мне надо б было в день последний

стоять у гроба Твоего,

молить прощенья на коленях

и у Тебя, и у Него.

Мне надо было в те минуты,

когда еще дышала Ты,

порвать кощунственные путы

своей ничтожной суеты.

Мне надо было в злые годы,

когда страдала Ты одна,

делить с Тобою все невзгоды

и выпить боль Твою до дна.

Мне надо было раньше, раньше,

хоть после похорон отца,

сорвать с души железный панцирь,

с Тобою слиться до конца.

Мне надо было, надо было

так много от тебя принять.

Проспал... Передо мной могила.

В могиле урна. В урне Мать...

Июль 1995г.

«   «   «

 

“Веселенькая” песенка

с грустненьким припевчиком

“ГОСПОДА РАБОЧИЕ!”

 

“Рабочий класс или революционен

или он ничто”

(К. Маркс)

 

Господа рабочие, ИТР и прочие!

Как там ваши акции, ваучеры как?

Вы ж такие львы были, когда рвались к прибыли,

что чуть не угробили бедных коммуняк!

 

И ПРИПЕВЧИК:

 

Теперь уничтоженный социализм

почаще с тоской вспоминай!

Ты же сам выбирал эту скотскую жизнь -

ка-пи-

         та-лис-ти-чес-кий рай!

 

Господа рабочие, чем вы озабочены?

Видно, льются денежки бешеным дождем!?

Чай, открыли лавочки вы на те халявочки,

что вам напророчены свердловским вождем?!

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

Господа рабочие, вы ж теперь хозяева!

Вот, небось, покушали, до упора, всласть!?

Или вас обставили, чуть вы пасть раззявили

на добро народное, чтоб его украсть?

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

Господа рабочие! Коммуняк не слушайте!

Хоть сто раз по морде вас — за буржуя стой!

Плюнет в морду — вытрите! Плюнет в душу — скушайте!

Ничего, проглотите, вы ж народ простой !

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

Коммуняки наглые, те, что машут флагами,

вам поют про Родину. А на кой она?

Вот набить утробину — это дело благое!

А идеология быдлу на хрена?

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

Господа рабочие! Вы ж теперь свободные

ото всех навязанных вам когда-то прав.

Потому не очень-то войте: “Мама родная!”.

Будет жизнь голодная при крутых ворах !

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

И не ждите жалости! Вы же сами, голуби,

захотели шалостей в рыночном раю!

А, теперь, пожалуйста, хоть топитесь в проруби

иль хоть суйте голову “умную” в петлю !

 

И ПРИПЕВЧИК!

 

Ну, а коль не нравится, так пора исправиться

и буржую наглому наломать бока.

Вновь под Красным Знаменем Родина-красавица

станет, как при Сталине, молода-крепка!

 

И ПРИПЕВ:

 

И тогда завоеванный социализм,

как душу свою, береги.

Ты ведь понял теперь, где кошмар, а где жизнь

и куда тебя манят враги.

 

Май 1995 г.

 

* * *

 

Напрасно пламень льет с трибуны Цицерон,

напрасно в бой идут и Праведник и Воин,

Напрасны подвиги, молитвы и закон -

народ имеет то, чего достоин он,

и не получит то, чего он не достоин!

НАРОД ИМЕЕТ ТО, ЧЕГО ДОСТОИН ОН!

 

Но, если твой народ, словно свинья в хлеву,

постыдно спит и сон его ужасен,

и ты восстал, чтобы зажечь ему

свет истины высокой и прекрасной,

а истина ему не по уму...

УЖЕЛИ ТВОЙ ПОРЫВ НИКЧЕМЕН И НАПРАСЕН!?

 

Нет! Не спеши сказать, что твой народ — навоз,

что бесполезно в нем пытаться сеять разум.

Не от навоза ли пышней цветенье роз,

не в хрустале ль они не выжили ни разу?

Сей, Сеятель! Терпи! Вези свой тяжкий воз!

ВЗОЙДЕТ СВЯТОЙ ПОСЕВ И ВОЗГОРИТСЯ РАЗУМ!

 

Взойдет святой посев! И праведный народ

достоин станет лучшей, светлой доли.

Пусть на него тогда сам дьявол нападет,

пусть он его лишить захочет воли, —

народ имеет то, чего достоин,

И ЖИТЬ В ЯРМЕ НЕ СТАНЕТ ТВОЙ НАРОД !

 

Май 1995 г.

*   *   *

 

БЫВШЕЙ РОТЕ ПОЧЕТНОГО КАРАУЛА

У МАВЗОЛЕЯ В.И.ЛЕНИНА,

А НЫНЕ РОТЕ ПОЗОРА

 

“Сегодня вы твердый чеканите шаг,

но в час грозовой непарадный

получит ли снова коварнейший враг

суровый отпор Ленинграда?”

 

Б.ГУНЬКО. Из стихотворения

“Роте почетного караула у

Мавзолея В.И.Ленина”.

3 ноября 1991 г.

 

Почетная рота! Почетная рота!

О, как мы когда-то гордились тобой.

Мол, это — солдаты! Мол, это — работа!

Уж эти ребята готовы на бой!

 

И в час, когда фюрер оскалился тупо,

когда на крови ликовали скоты,

мы верили свято, что ты не отступишь,

не сдашься, не выдашь, не бросишь. А ты...

 

Куда ж ты сбежала почетная рота,

постыдно твердя, что “приказ есть приказ”?

Не в тяжком бою, не огнем пулеметов

тебя уничтожил ворующий класс.

 

Ты теми же самыми чудо-ногами,

что так виртуозно чеканили шаг,

оставила Пост и пошла за деньгами.

Как падшую девку, купил тебя враг.

 

У той тоже ноги. И тоже — за деньги.

И ты с ней на этих постыдных торгах —

единый товар, без особых оттенков.

Права поговорка: нет правды в ногах.

 

А честные люди на целой планете

уверены были, что ты ни за что

врагу не уступишь священнейший этот,

бесценнейший этот землицы клочок.

 

Здесь клятву отцы в сорок первом давали,

здесь мы в сорок пятом встречали Весну,

здесь плакал от радости Юра Гагарин,

здесь сердце Державы и все потому,

 

Что здесь, покоряя пространство и время,

в сиянии дня и в кромешной ночи,

великое имя, как совесть Вселенной,

призывом к Свободе и Свету звучит.

 

Почетная рота! Какая нелепость!

Почетная рота и... хоть бы один

сберег свою совесть и в Брестскую крепость

себя и свой Пост в эти дни превратил.

 

Мы знаем — сегодня предательство всюду.

Народный артист, депутат, генерал...

Но чтобы вот так... коллективным Иудой

отряд, охраняющий Ленина, стал...

 

Почетная рота! Почетная рота!

Причислена чуть ли не к лику святых,

не ведала ты, как сражалась пехота

в снегах под Москвой, у последней черты.

 

Ты знала кормежку, а боя не знала.

Сама себе лгала, и стыд не душил.

Ты только шагала, ты только шагала,

не зная работы ума и души.

 

И ныне шагаешь. Под власовским флагом.

Красивая кукла с мутантом на лбу.

И с каждым красиво исполненным шагом

все больше себя превращаешь в рабу,

 

Рабу изуверов, рабу черной своры,

предателей подлых, презренных иуд.

Шагай же, продажная рота позора,

но знай — ты отныне

                        шагаешь под суд!

 

22 апреля 1995 г.

*   *   *

 

БОГИНИ

Политзаключенным-комсомолкам:

Надежде Ракс,

Татьяне Нехорошевой,

Ларисе Щипцовой.

О, слава Женщинам,

которых я не знаю,

лишь верю, чувствую,

что где-то есть они,

те, чьи сердца наполнены до края

величьем Нежности

и пламенем Любви!

О, слава Женщинам,

которых я не видел

ни наяву,

ни в самом сладком сне —

творцам и кормчим

человечьей жизни,

прекрасного всего,

святого на Земле!

Я знаю, есть они,

подобные богиням,

нежнее облаков,

мерцающих в заре,

светлее звезд,

струящих свет в эфире,

и чище искр, горящих в янтаре.

Есть Женщины

с благословенным даром —

творить добро чувством озарять,

вселять уверенность

в унылых и усталых,

сердца будить,

на Подвиг поднимать.

В них всё гармонией

пленительной объято —

и дивный склад души,

и формы торжество.

Пусть Бога нет.

В них искренно и свято

ликует Красоты

и Правды Божество!

Так в юности

я размышлял когда-то.

Мечты! Мечты!

Но вдруг в святой войне

среди пожарищ Родины распятой

три женщины

шагнули в душу мне.

Вот! Вот они!

Богини не из сказки,

не из видений золотого сна.

Их жертвенность

сильнее всякой ласки

огнём любви наполнила меня!

И стало вдруг

Привольнее дышаться —

Как будто зазвучал

наш величавый Гимн.

О, Родина моя!

Мы будем вместе драться,

погибнем вместе или победим!

«   «   «

МОСКОВСКАЯ СВОЛОЧЬ

Я набил свой карман

сторублёвками

( нынче каждой — копейка цена )

и пошёл по Москве,

где кремлевская

упирается в небо стена.

За стеною палатища пышные.

Там пирует кровавый злодей.

А по улицам — нищие, нищие

и стада равнодушных людей...

Разодеты иные с иголочки.

Им плевать на кромешный разор.

Это — наши

«московские сволочи»,

это — наш неизбывный позор.

Сколько их,

солитёрчиков сытеньких,

кровь сосущих из целой страны

причитающих:

«Мы — вне политики!

Лишь бы не было только войны!»

Я глядел в их глазища бесстыжие,

а потом на сирот и калек,

и в душе оскорбленной,

униженной

в страшном гневе

восстал Человек.

Сколько можно терпеть

эту муку —

бесконечная нищих верста,

и со всех сторон тянутся руки:

«Помогите же ради Христа!»

Помогите!

Я ранен под Харьковом!

Помогите, что б выжить я мог!

Помогите! Ведь кровью я харкаю!

Помогите! Ведь я же без ног!

Но идут мимо них обыватели,

обходя словно вражий редут,

респектабельно,

важно, старательно

свои души в могилу несут.

Может быть, так задумал заранее

всегубительный спрут-капитал,

чтобы тот, кто не дал подаяния,

человека в себе потерял?

Чтоб навеки столица проклятая

цитаделью кошмара была,

чтоб навеки Россию распятую

поглотила зловонная мгла...

Я ходил этим горем измученный.

Опустел мой убогий карман.

И я понял — нужна Революция,

а не жалких подачек обман.

Нужно нам

не сидеть по каморочкам,

не глядеть, как ликует подлец.

Нужно с лютой

московскою сволочью

расквитаться за всё, наконец!

1996 г.

*  *  *

Как будто не случилось ничего!

Как будто бы страна не вымирает!

Все, как всегда! И радио поет,

и балерины ножки задирают...

Как будто бы в святом

моём Кремле

не вор сидит и не детоубийца,

как будто бы струится по земле

не кровь людей,

а так себе — водица!

И смех кругом!

И женщины в метро

балдеют от постыднейшего чтива,

и мужики блаженно льют в нутро

из ярких банок западное пиво.

И нет в глазах ни проблеска ума,

ни доброты,

ни прежней нашей стати.

Где Человек!?

Страну накрыла тьма.

В ней торжествуют

циник и предатель.

Где Гражданин, Мыслитель,

где Герой?

Где Пастыри, зовущие на битву?

Где Минин, где Пожарский,

где Донской?

Где Женщины,

достойные молитвы?

Кругом одни шуты и торгаши.

Смотрю на них в упор и понимаю:

свершилось обрезание души,

Россию превратившее в Израиль.

И за собой не ведают вины

все эти черепашки и вампиры.

Гляжу на них и вижу — без войны

нам не видать вовек

Любви и Мира.

Жить рядом с ними?

Хоронить страну?

Немыслимо и непереносимо!

И кличу я Гражданскую, войну,

чтоб, наконец, увидеть Гражданина!

*  *  *

 

Когда коснеющий в пороке

старый мир

уже готов был к самоистребленью,

ему Высокий Разум воскресил

из тьмы веков великую Идею.

Не в первый раз, увы,

не в первый раз

она спасенье миру предлагала,

и вряд ли ныне кто-нибудь из нас

укажет, где лежит её начало.


Ещё Христос

средь дикости людской

её огнём сердца так жарко трогал,

что назван был

восторженной толпой

Спасителем, Мессией,

Сыном Бога.

Он говорил,

что нужно жить любя,

что не дано спасения иного,

что путь единственный

к спасению себя

лежит через спасение другого.

И шли века. И зрела эта мысль,

и увлекала в райскую нирвану.

...И, вновь распят,

Он уносился ввысь

над страшным миром

лжи и чистогана.

И грянул век, когда не Бог,

не Царь

и не Герой, а Труд животворящий

в самом себе открыл дорогу в рай.

И не в загробной жизни —

в настоящей!

И встал с колен

великий мой народ,

и сразу стал неповторимо молод.

И властно устремили мир вперёд

скрещённые над миром

Серп и Молот.

Тот новый Крест

был прежнего Креста

преемником

естественным и правым.

И старый мир затеял неспроста

над ним свою коварную расправу.

Не смог его он силой побороть

и взял тогда иное направленье,

чтоб одолеть и дух его, и плоть

до мелочей рассчитанным

растленьем.

И он пустил

свой трупный сладкий яд

рекою лжи в сознание народа.

И был народ, рекою той объят,

вдруг превращён

в ничтожного урода.

И весь великий труд

бесчисленных веков,

созвездья подвигов

и мысли исполинской,

послушно став страною дураков,

отдал народ за право

жить по-свински.

И всё, что знал,

кощунственно забыл.

И что любил,

чему так жарко верил,

в бреду кликушества

попрал и оскорбил

бессмысленной, позорною

изменой...

И снова всё сначала и сполна:

кровь, нищета,

путь из баранов в люди

и, может быть, последняя война,

после которой ничего не будет.

И только через много тысяч лет,

когда туман иссякнет ядовитый,

возникнет жизнь,

и сумрачный рассвет

вновь позовёт

к страданиям и битвам.

Всё может быть...

Но может и не быть!

И никогда уже не вспыхнет

факел жизни,

коль столько раз

мы не смогли доплыть

до благодатной тверди

Коммунизма.

*   *   *

 

ОТЕЦ

Я пришёл на могилу отца,

чтобы вспомнить и поклониться.

Вот стою здесь, и не с лица,

а из сердца слеза струится.

Папа милый! Прости меня,

что к тебе прихожу не часто.

Я на фронте. Идёт война.

Лютый враг рвёт страну на части.

Папа милый! Я был так мал,

когда в тёмную ночь глухую

тебя взяли. Я крепко спал,

не почувствовал поцелуя.

А потом... У тебя ГУЛАГ,

много лет лишенья свободы.

Я не мог поверить никак

в то, что был ты врагом народа.

Мог бы душу себе сломать.

Слава Богу, что смыслил мало.

Помню, как убивалась мать:

день и ночь прошенья писала.

И всегда лишь один ответ,

хоть вяжи из веревки галстук:

«Оснований к отмене нет.

В преступленьях своих сознался».

...Умер Сталин. Пришёл Хрущёв.

В простачка рядился Иуда.

А потом... на Вождя пошёл.

Оболгал, и смолчали люди.

Я не верил! Порой в сердцах

в драку лез

с равнодушной мразью.

Было два у меня отца,

и обоих облили грязью.

А ещё, если вспомнить, дед

был отважный соратник Ленина.

В тридцать пятом — и деда нет,

оказался в числе расстрелянных.

Кто же крутит разбой в стране?

Тут какая-то скрыта тайна.

Лишь одно было ясно мне —

не виновен товарищ Сталин.

В думах разум мутился мой.

Написал письмо тебе в лагерь:

«Папа милый! Не верь, родной,

обвинениям этим наглым!»

Надо мной смеялись друзья:

«Подожди! Вернётся папаша,

объяснит тебе роль вождя,

и поймёшь ты,

что правда — наша!»

Ты вернулся. Я ждал с тоской

от тебя ужасных рассказов,

что, мол, Сталин такой-сякой...

Только ты не сказал ни разу

Ничего худого о нём.

А когда тебе намекали,

ты молчал, но таким огнём

на пигмеев глаза сверкали!

Но однажды, как будто сор

из души моей выметая,

состоялся наш разговор.

Каждый день его вспоминаю!

Ты сказал мне:

«Поверь, сынок, —

Я прошёл тяжелую школу.

Много раз сломаться бы мог

от обиды своей и горя.

Я ведь был пред народом чист,

а меня как врага сослали.

Вот попробуй тут — удержись,

не скажи, что виновен Сталин.

Мог бы с лютым спеться зверьем,

стать в шеренги всякого сброда,

если б только «свое-моё»

ставил выше судьбы народа.

Вот сегодня твердят кругом,

что был слишком жестоким

Сталин.

А я думаю о другом:

будь он мягче —

что б с нами стало?

Повторяют — ГУЛАГ! ГУЛАГ!

Я-то знаю, кто был в ГУЛАГе.

В основном был заклятый враг —

бесноватый, жестокий, наглый.

Правда, видел я и других.

Попадались святые души.

Но сажали-то их враги,

чтоб вернее страну разрушить!

Помяни мое слово, сын, —

эта стая себя покажет.

Ещё бросятся злые псы

на страну нашу в диком раже!

С новой силой поднимут вой,

разведут клеветы болото,

Чтоб топить в нём

советский строй,

превратив людей в идиотов.

А потом... Впрочем, что гадать!

Нужно быть ко всему готовым.

И к тому, чтобы жизнь отдать

за великое и святое.

Помни, сын мой:

бесценна жизнь,

если есть в ней высокий подвиг.

Помни: главное — социализм,

без него —

только ложь и подлость!

Так сказал ты в тот день святой,

обрубив все сомненья разом,

и до фоба поставил в строй

моё сердце, душу и разум.

Только так! Но откуда знать —

будь иною твоя позиция,

может быть, демократом стать

повелела бы мне амбиция!?

И ходил бы я в подлецах

с легкомысленно-злой бравадой,

что обидели, мол, отца,

и мне «этой страны» не надо.

Как подумаю, всякий раз

стынет дух от таких видений.

Это ты меня, папа, спас,

бескорыстный мой,

добрый гений.

Папа милый! Клянусь тебе:

все исполню твои заветы.

Как и ты, не согнусь в борьбе

за победу страны Советов.

Никогда не сломят меня

ни опасности, ни усталость,

на передний рубеж огня

поднимает святая ярость.

И пускай беснуется враг,

пусть лютуют его ОМОНЫ,

но взовьется наш Красный Флаг

над Москвою и Вашингтоном!

Мне не нужен иной удел,

мне с иной судьбой не ужиться.

Правда, столько нависло дел,

что порой голова кружится.

Потому ты прости меня,

что к тебе прихожу не часто.

Я на фронте. Идёт война.

Лютый враг рвёт страну на части.

26 февраля 1997 г.

«   «   «

 

ТЫ — ЧЕЛОВЕК!

Ты говоришь, что было б лучше

о Революциях забыть,

что боль за Родину не мучит,

поскольку очень хочешь жить.

Жить? Только жить?

Пускай в позоре?

Пусть даже по уши в дерьме?

Служить кому угодно — вору,

детоубийце, сатане!?

Жить, чтобы жрать

и испражняться?

И испражняться, чтобы жрать?

Ужель для этого «богатства»

тебя на свет родила мать?

Кто ты? Улитка? Ворон? Ящер?

Чтоб не запутаться навек,

ты повторяй себе почаще:

Я — Человек! Я — Человек!

Ты — Человек! Твоя дорога

шла через долгие века,

чтобы ты стал подобьем Бога,

а не подобьем червяка.

Ты всё имеешь — душу, разум.

Стряхни же прочь свинцовый сон!

Преодолей! Восстань из грязи!

И ты очищен и спасён!

Восстань и вырвись сильным,

зрячим

из мрака нищих и калек,

чтобы понять, что это значит:

Ты — Человек!

Ты — Человек!

*  *  *

 

Что ж ты, чёрная ночь,

так терзаешь меня,

не даешь превозмочь

муки чёрного дня!

Иль не ведаешь ты,

что средь чёрных людей

крест великой мечты

я влачил в этот день?

И чуть только опять

петухи запоют —

суждено мне шагать

на Голгофу мою.

Фарисеи меня

снова будут душить,

чтобы я потерял

путеводную нить.

Снова суд будет строг:

«Отрекись иль конец!»

А ведь я же не Бог

и не Божий гонец.

Да, ведь я — не Иисус.

Я умру навсегда.

В небо не вознесусь.

Палачам не воздам.

Дай же, ночь, мне уснуть,

дай набраться мне сил,

чтоб последний свой путь

с честью я завершил.

Чтоб я смог одолеть

палачей. И тогда

ты пришли ко мне Смерть

и возьми навсегда.

В ночь на 14 мая 2000 г.

«   «   «

 

Когда бушует море клеветы

и ты оболган

«лучшими друзьями»,

и все прекраснодушные мечты

оскалились гримасой обезьяны,

Когда и та, которая была

так бесконечно ласкова с тобою,

в один момент бездушно предала,

смешавшись

с озверевшею толпою,

Когда и те, которые тебе

дороже всех на этом свете были, —

родные дети — предали в беде

и всё, чему учил ты их, забыли,

Когда надежд последних

рвётся нить,

и, кажется, — кругом одни иуды,

и ты уже не хочешь больше жить,

отчаявшись отныне верить людям,

Не вздумай тут же

превратиться в пыль,

сожмись в кулак

и наберись терпенья,

сумей понять, что это наступил

великий час святого Очищенья.

Тот самый час, когда дано тебе,

отбросив прочь

все эти «блага жизни»,

всего себя отдать одной борьбе

за торжество идеи Коммунизма.

И пусть звучит кругом

собачий лай,

пускай вокруг беснуются пигмеи.

Иди вперёд! Иди! И жизнь отдай

во имя этой яростной идеи!

«   «   «

 

МАМА

5

Я многих вспоминаю на земле,

но ты, мой друг,

всегда передо мною.

При свете дня, в глухой

полночной мгле

сиянье излучаешь неземное.

Ведь всё,

что есть хорошего во мне —

ум, доброта,

дар праведного слова —

всё от тебя, всё рождено в огне

твоей любви и подвига святого.

И как теперь я без тебя живу,

сам не пойму, но кажется порою,

что просто по течению плыву

с рассеченною надвое душою.

Ты знала всё:

усталость, горе, страх, —

но мужество тебя не покидало.

И я не помню, чтоб в твоих глазах

слеза бессилия

когда-нибудь сверкала.

Поверишь ли,

чуть только ты ушла,

как сразу все враги и все напасти

обрушились,

чтоб душу сжечь дотла

и сердце болью разорвать на части.

Мне далеко безмерно до тебя.

Но ты со мной,

как и была когда-то.

И всякий раз, когда идёт беда,

я не бегу, а становлюсь солдатом.

Я вспоминаю каждый твой завет,

и дивный свет мне

наполняет душу.

И верю я, что в этом мире нет

такого зла,

чтоб наш союз разрушить.

Ты предо мной. Волнуется, живёт

во мне твоя ликующая сила,

огромная, как вся моя Россия,

зовущая сынов своих вперёд.

Спасибо, мама!

Я такой, как был, —

люблю тебя и вечно помнить буду

твоей Любви немыслимое чудо

и доброй Веры бесконечный мир.

И что бы ни случилося со мной,

клянусь тебе,

что не погаснет пламя,

тобой зажжённое, ведущее на бой,

звучащее великим словом — Мама!

1998 г.

«   «